Анатолий Марченко - Звездочеты

Тося долго стояла возле него, стояла из чисто девичьего любопытства, ожидая, что́ он станет делать с карандашом и бумагой. Она думала, что Легостаев хочет написать письмо, и уже хотела было предложить ему свои услуги — записать под диктовку, но вдруг, пораженная, опустилась на табуретку.

Карандаш в пальцах Легостаева ожил, стремительно пронесся по бумаге, и неожиданно, как в сказке, на этой бумаге появились штрихи, линии, завитушки, вначале вроде бы совершенно беспорядочные, случайные и бессвязные. Но минута-другая — и Тося ахнула, всплеснув пухлыми руками и прижав ладони к груди: на листе возникало, приобретая все более ясные и отчетливые очертания, лицо девушки, казалось бы, вовсе не знакомой Тосе. Но вот еще несколько штрихов, и Тося уже не смогла сдержать восхищения: с листа бумаги на нее, Тосю, смотрела она сама!

— Нет, не верю, не верю! — с изумленной радостью прошептала Тося. — Афанасий Клементьевич, вы же меня ни разу не видели…

Легостаев молча протянул ей листок. Федор изумленно свесился к нему с соседней койки. Вся палата пришла в движение, раненые возбужденно тянули руки к листку.

— И мне покажите…

— Сестричка, дай взглянуть!

Если бы они могли, то вскочили бы на ноги. Листок как птица полетел из рук в руки. И всех, кто смотрел на него, удивляло не столько то, что девушка, нарисованная Легостаевым, была похожа на Тосю, как то, что незрячий человек мог рисовать.

— Вы же меня не видели! — снова повторила Тося.

— А я — волшебник, — улыбнулся Легостаев.

Он не стал говорить ей о том, что каждый день слышит ее голос, чувствует прикосновение ее руки, когда она дает ему лекарство, внимательно воспринимает все, что рассказывают о Тосе его товарищи по палате.

— Ну и артист-кудесник! — Федор никак не мог успокоиться, он то вскакивал с койки, то снова ложился. — Такие чудеса, что дыбом волоса! Небось Легостаич, — он так окрестил Легостаева, — сбрехал ты, что не видишь, — как зыркнешь из-под повязки, не то что лицо, а и еще кое-что на прицел берешь!

— А ты, Федечка, заткнись! — весело отбрила его Тося. — Тут совсем другое.

— Небось любовь а? — не унимался Федор. — Признайся, Легостаич!

— Федор! — прикрикнул на него сосед, и Легостаев удивился: тот был настолько тяжел, что все время молчал, лишь изредка отвечал на вопросы врачей слабым, замогильным голосом.

— Вы художник? — спросила Тося, и было странно слышать непривычную робость в ее голосе.

— Был когда-то, — ответил Легостаев. — Был… — И чтобы не распространяться на эту тему, заговорил: — Вы уж не сердитесь на меня, Тося, но я снова с просьбой. За Достоевского век буду вам благодарен.

— Ой, что вы, Афанасий Клементьевич! — перебила Тося, не понимая, как можно быть век благодарным за книжку, которую она так просто, не утруждая себя выбором, взяла в библиотеке.

— Да, да, это точно, — упрямо повторил Легостаев. — А вот если бы теперь что-нибудь о геологах, которые в вашем краю…

— Понимаю! — снова перебила Тося. — Ох, как я вас хорошо понимаю! Я же и сама девчонкой мечтала в геологи махнуть, да вот война проклятущая все перепутала. У меня же дядя, родной дядя — геолог, и у него книг видимо-невидимо. Вот только…

— Что только? — насторожился Легостаев.

— В экспедиции он, а жена у него — не дай бог, снега зимой не выпросишь. Ну да я ее перехитрю, вот увидите, перехитрю…

Перехитрить скаредную дядину жену Тосе не удалось — оказалось, что она уехала вслед за мужем, боясь надолго оставлять его одного. И только когда дядя вернулся из поездки, Тося попросила у него книгу о тюменских геологах.

— Еще нужно написать ее, эту книгу, — ворчливо ответил дядя. — То, что написано, — бред. А для чего тебе?

Тося рассказала, неотрывно глядя в иссеченное морщинами лицо дяди, боясь, что тот откажет. Дядя не терпел сентиментальности.

Зная это, Тося не на шутку удивилась, когда дядя, покопавшись в книжном шкафу, сердито, не скрывая досады, протянул ей зеленую картонную папку, перевязанную замусоленными тесемками.

— Головой отвечаешь, — хмуро косясь на Тосю, предупредил он. — Тут материалы о поисках тюменской нефти. Письма, вырезки из газет. Даю до завтра — утром вернешь. Только ради фронтовика. Хотя на кой леший ему, художнику, эта треклятая нефть? Ее еще найти надобно, доказать. Не одна буйная головушка полетит, не одного геолога инфаркт хватит. — Он вдруг прервал свою мысль, будто испугавшись, что открывает Тосе то, что ей знать не следует. — И смотри мне, потеряешь хоть один листок — убью!