Анатолий Марченко - Звездочеты

— Он скрылся там… за забором, — обессиленно проговорил Петр.

— Бойченко! — позвал один из бойцов, видимо старший. — Останься с ним, разберись.

И он пулей выскочил за дверь. Через минуту Петр увидел, как еще трое бойцов устремились вслед за Зимоглядовым.

— Я хотел задержать его, — понимая, что нельзя молчать, взволнованно, ища слова так, будто самые простые из них исчезли навсегда, заговорил Петр. — Стрелял вот…

Щупловатый, с цепким взглядом боец взял протянутый Петром револьвер, крутанул барабан.

— Осечка, — чему-то усмехнулся он. — Надо же, две осечки подряд. Чего ж ты еще не стрелял?

— Надо бы, — смущенно сказал Петр. — Да вот заело.

— Заело… — передразнил боец. — А теперь… — Он внимательно всмотрелся в Петра и вдруг присмирел. — Извините, товарищ лейтенант, — проговорил он, оправдываясь. — Я сгоряча ваших кубарей не заметил.

— Чего же мы стоим? — встрепенулся Петр. — Догонять его надо, гада…

— Э, нет, спокойненько, нервишки вам еще пригодятся, товарищ лейтенант, — остудил его боец. — Приказ мне был даден, слыхали? Так что же вы меня сбиваете? Еще надо определить, как вы сюда попали, по какому случаю.

Петр удивленно вскинул плечами, поражаясь недогадливости бойца.

— Чего ж тут определять? Вот мои документы. — Он полез в боковой карман шинели, долго не мог вытащить удостоверение. — Вот.

Боец посмотрел документ и уже более доверчиво взглянул на Петра.

— Все в ажуре, товарищ лейтенант, а только ситуация непонятная. А потому горячка ни к чему. Разберемся — честь друг другу отдадим, и в дальний путь, на долгие года…

«Как он может шутить в такой момент, паясничать?» — возмутился Петр.

— У меня тоже приказ, я откомандирован на фронт, — сердито сказал он. — И мне не до шуток. Чего же тут неясного? Это моя дача. В ней жил мой отчим. Час назад я по пути в часть заскочил сюда попрощаться. И здесь он мне признался, понимаете, открыто признался, что он бывший колчаковский офицер. Я хотел арестовать его, а тут вы…

Глаза у бойца сузились, стали еще более цепкими.

— Как в сказке, — присвистнул он. — Вы присядьте, я обязан комнату обыскать.

— Я помогу вам, — суетливо сказал Петр. Чувство вины все больше угнетало его.

— Помогай, — согласился боец, переходя на «ты». — Только учти, корреспондент или кто ты там, у меня осечек не бывает.

Боец, держа в правой руке пистолет, левой открывал дверцы шкафа, стола, пристально заглядывал внутрь.

— Ну-ка, чемоданы открой. Вот те, что под кушеткой, — велел он Петру.

Петр нагнулся, полез за чемоданами, Нос защекотало от паутины. Верхний чемодан оказался легким, в него было свалено грязное белье. А нижний Петр вытащил с большим трудом. Попытался раскрыть — замки не поддавались.

— А ты его топориком поддень, — посоветовал боец, но, спохватившись, добавил: — Погоди, я сам.

Он взял стоявший у печки топорик и сноровисто вскрыл чемодан. Петр распахнул крышку и остолбенел.

— Веселый у тебя отчим! — воскликнул боец. — Знаешь, как эта штука называется?

— Догадываюсь, — дрожащим голосом пролепетал Петр. — Рация?

— Она самая, — подтвердил боец.

Петр обессиленно опустился на край кушетки. В раскрытое окно настырно лез морозный воздух, а ему казалось, что он задыхается. «У тебя бывает такое — будто воздуха на один глоток, не больше?» — вспыхнули в его голове слова Максима.

Вскоре вернулись бойцы, преследовавшие Зимоглядова. Они были злы, разгорячены погоней.

— Ушел, — сказал старший и приблизился к рации. — Так, понятно. Придется с нами пройтись, товарищ лейтенант. Разобраться надо.

Тюменский эвакогоспиталь был похож на эвакогоспитали других городов, хотя и оказавшихся в глубоком тылу, но жизнь которых жестко и неумолимо регламентировала война. Раненые фронтовики, в их числе Легостаев-старший, были размещены в школе. Рассказывали, что до революции здесь находилась гимназия. Здание было невысоким, мощным, по-сибирски приземистым, но классы, превращенные в госпитальные палаты, радовали простором и обилием воздуха.

Легостаев, увы, не мог видеть ни города, ни школы, ни палаты — он потерял зрение. Ему, как говорится, «повезло»: был одновременно и ранен и контужен. Мина разорвалась возле самого орудия, осколок застрял в груди, а взрывная волна от своего же снаряда (осколок мины угодил во взрыватель, и он сработал) отшвырнула Легостаева на бруствер окопа, и все перед его глазами погрузилось в непроницаемую черную ночь.