Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

Порой даже в Ираке случались хорошие дни. Когда Козларич подъехал к базе с Петреусом, день выглядел одним из таких. Температура — ниже тридцати пяти по Цельсию. Небо чудесное, голубое, без пыли. В воздухе не пахло ни дерьмом, ни горящим мусором. Чувствовался лишь сравнительно приятный химический аромат — он шел от переносных туалетных кабинок недалеко от места, где Петреус остановился пожать руки нескольким солдатам, отобранным, чтобы его встречать, и стоявшим в шеренгу по стойке «смирно».

Петреус и Козларич вошли в командный пункт, где до этого побывала ищейка и не нашла бомб-ловушек.

Они поднялись по лестнице, где была выметена пыль, влетавшая сквозь щели в стенах при каждом близком взрыве.

Они вошли в комнату совещаний, и Петреус сел на вычищенный до блеска стул с высокой спинкой. Козларич занял соседнее место, поблизости расположился Каммингз. Дальше расселись младшие офицеры. Все смотрели на Петреуса, который, не обращая внимания на булочки, печенье, кофе, диетическую колу, ручку, блокнот и флаги, потянулся за виноградиной.

Кинул ее в рот.

— Ну хорошо, — сказал он, жуя. — Валяйте, Ральф.

Дэвид Петреус был на тот момент одним из самых знаменитых людей на свете. Он только что вернулся в Багдад из поездки в Соединенные Штаты, где отчитывался перед конгрессом по поводу «большой волны». Этого события ждали все лето, ждали исступленно, и к тому времени, как он вышел на трибуну на Капитолийском холме, о нем столько всего написали, его так часто подвергали анализу, изображали в том или ином ракурсе, превращали в политическую фигуру, что он уже не был просто генералом. Он поистине сделался лицом иракской войны, ее знаменитостью, ее звездой.

Его славу трудно было переоценить, и так же трудно было переоценить то, насколько нуждался Козларич в этом хорошем дне. Восемнадцать дней назад, 4 сентября, еще один идеально нацеленный СФЗ пробил броню первого «хамви» в колонне из пяти машин на маршруте «Хищники», и три человека погибли: двадцатишестилетний сержант Джоэл Марри, двадцатилетний специалист Дэвид Лейн и двадцатидвухлетний рядовой Рэндол Шелтон. Другие двое, ехавшие в этом «хамви», выжили, но были страшно искалечены — ожоги, многочисленные ампутации, — и Козларича, который ехал в другой колонне неподалеку, с тех пор преследовали образы умирающих солдат и оторванных частей тела. Он не говорил об этом направо и налево, потому что подчиненным не следует знать такое про своего командира. Но другие командиры, если бы он им сказал, поняли бы его, даже сам генерал Петреус, признавшийся в минуту задумчивости в один из дней, когда число погибших американских военных приближалось к 3800: «Честно говоря, к потерям привыкнуть невозможно. Я бы так, пожалуй, сказал: у нас имеется внутри словно бы емкость для плохих новостей, емкость с отверстиями в донышке, и со временем она опорожняется. Другими словами, понимаете — я, конечно, говорю о человеческих эмоциях, и я хочу сказать, что есть предел тому, сколько плохих новостей ты можешь воспринять. Емкость наполняется. Но если тебе перепадает сколько-то хороших дней, она опять пустеет».

Вот и Козларичу не помешали бы дни, за которые в емкости поубавилось бы содержимого.

Но понимал ли такие вещи кто-либо, кроме участников войны? Потому что, если в Рустамии 4 сентября все новости касались трех погибших солдат, и четвертого, потерявшего обе ноги, и пятого, потерявшего обе ноги, и руку, и большую часть другой руки, и сильно обожженного в остальных местах, — то в Соединенных Штатах это не было важной новостью. В Соединенных Штатах все новости были не на микро-, а на макроуровне. Они касались заявления президента Буша, прилетевшего утром того дня в Австралию и так ответившего на вопрос заместителя премьер-министра о ходе войны: «Мы даем жару». И еще они касались выпущенного днем правительственного отчета, где отмечалось слишком медленное движение иракских властей к способности самим управлять страной, за что демократы ухватились как за очередной аргумент в пользу немедленного вывода войск из Ирака, за что республиканцы ухватились как за очередное свидетельство непатриотичности демократов, за что разнообразные влиятельные политические обозреватели ухватились как за очередной повод пошуметь с телеэкрана.

В столовой, где был телевизор, солдаты иногда слушали их шумные выступления и удивлялись, откуда эти люди могут знать то, что они якобы знают. Большинство из них, ясное дело, в Ираке никогда не были, а те, которые даже и были, совершили, скорее всего, то, что солдаты пренебрежительно называли «экскурсией»: прилететь, послушать одного-двух генералов, залезть в «хамви», поглазеть на рынок, окруженный новенькими взрывозащитными стенами, получить в подарок памятную монету и улететь восвояси. А послушать их — все им известно. Им известно, почему «большая волна» достигнет цели. Им известно, почему «большая волна» не достигнет цели. Эти люди не просто шумят — они шумят с великой убежденностью. «Им бы в Рустамии побывать», — говорили солдаты, убежденные только в одном: что никто из них в Рустамии не побывает. Люди сюда не ехали. А если бы кто-нибудь вдруг приехал, ему стоило бы сесть в головной «хамви». Прокатиться по «Хищникам». Прокатиться по «Берме». Испытать все по полной. Испытать и сегодня, и завтра, и послезавтра — а потом милости просим на телеэкран, теперь можно и пошуметь о том, как все это озадачивает. По крайней мере будут шуметь со знанием дела.