Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

— Начинаются мысли про то, что случилось, а потом начинаются мысли, почему я здесь, — сказал он. — Бессмысленно это. По телевизору говорят, мол, солдаты хотят здесь быть. За всех солдат не буду говорить, но пускай они тут всё, на хер, обойдут и списочек попробуют составить таких, кто считает, что нам здесь надо быть, и кто сам хочет здесь быть. Никого не найдут. Может, ни одного вообще солдата во всей этой гребаной стране — ну, кроме тех, кто рангом повыше и думает выслужиться, думает звездочку получить или там что, имя себе сделать, — никто здесь быть не хочет, потому что бессмысленно. Ну какого хрена мы здесь торчим, чего этим достигаем? Да ничего. — Он немного помолчал. — Мать твою, ну почему нельзя все переиграть? Поехали бы другой дорогой. Раньше бы выехали. Позже бы выехали.

Джей Марч по-прежнему слушал, ничего не говоря.

Позднее, когда сидели «у Джо», сержант Мейз отложил книгу и посмотрел на группу своих солдат, игравших в «пики козыри». «Надежный парень», — сказал он про одного. «Лентяй», — сказал про другого. «Кремень», — про третьего. Поглядел на Марча, своего любимца. «У Марча было тяжелое детство», — заметил он, не вдаваясь в подробности. «Злые. Очень злые, — сказал он про весь взвод, не исключая, конечно, себя. — Разве можно убить человека и оставаться в норме? Или увидеть, как убили, и оставаться в норме? Это не по-людски было бы».

Одиннадцать вечера. Санитар Бейли стал рассказывать, как Крейг умирал у него на руках.

— Всякий раз, как он выдыхал, по всей спинке сиденья в машине кровь текла, — сказал он.

Полночь. Марч получил от зловредной компании свое «розовое пузо». Это был во взводе первый день рождения с тех пор, как месяц назад то же самое проделали с Джеймсом Харрелсоном, которому исполнилось девятнадцать.

Час ночи и позже. Прозвучала сирена. Над головами просвистела ракета. Уилер сдал карты. Марч стал смотреть, что ему досталось. По телевизору опять пошел тот же видеоклип. «Что ты видишь?» — спросила девушка молодого человека. «А ты что видишь?» — спросил он ее.

Наутро, уснув на рассвете и проснувшись через два часа, Марч с мутными глазами сидел около казармы, и тут со стороны дома молитвы послышались огнестрельные залпы. Треск… тишина… треск… тишина… треск. К тому времени всем на ПОБ уже была знакома суровая размеренность этих звуков, означавших, что стрелковое отделение готовится к поминальному салюту, и Марч, когда первый залп отдался эхом от окружающих строений и взрывозащитных стен, почти не прореагировал. Может быть, из-за усталости, может быть, из-за погруженности в свои думы. Он первым тогда приблизился к Харрелсону и понял, что ничего нельзя сделать, и теперь, шесть дней спустя, глаза у него были такого же цвета, как многострадальный живот. Он закурил сигарету.

— В Алабаме сигареты можно покупать с девятнадцати лет, — повторил он сказанное однажды Харрелсоном, который был из алабамской глубинки.

День обещал быть из самых жарких за все время. Градусник, хотя было еще утро, показывал под сорок по Цельсию, но Марч сидел снаружи, а не в помещении, где работал кондиционер, потому что хотел поговорить про то, что случилось, когда они с Уилером зашли в тот первый дом, но поговорить там, где Уилер и другие не смогут услышать. Насчет виновности застреленного иракца сомнений никто не испытывал. Был провод. Провод привел к этому человеку. Человек повернулся к ним с автоматом в руках. Тем не менее Марч в день, когда ему исполнился двадцать один год, вздохнул, сидя под деревом, с которого свисал полный дохлых мух мешок со сладковато пахнущим ядом.

— Я тоже поучаствовал, когда мы с ним разбирались, — признался он. — Сержант Уилер две ему в живот пустил, а я, когда он уже падал, выстрелил ему в голову.

Вот как было на самом деле, сказал он, а накануне он из-за того промолчал, что потом — когда он прибежал обратно к своему взводу и один солдат спросил: «Ну как?», а он ответил: «Завалил одного», а солдат ему: «Молодец! На, попей водички», и он стал пить воду, думая и думая: «Убил человека. Убил человека », — он понял, что не хочет, чтобы солдаты его спрашивали, каково это — убить кого-то. Поэтому он попросил Уилера и других, кто был тогда в том доме, никому не говорить, и Уилер особенно хорошо его понял, потому что не первый раз был в Ираке, и ему задавали этот вопрос, и он знал, что это такое, так что Уилер по дружбе взял все на себя. Пять дней, сказал Марч, он не хотел никому ничего говорить. Он не знал толком, почему, и не знал толком, почему захотел рассказать сейчас, на шестой день. Но теперь, по его словам, вдруг захотел, и после месяцев СФЗ, СВУ, РПГ, снайперских, ракетных и минометных обстрелов, после того, как у него на глазах умирал Крейг, как иракец тер один указательный палец о другой, как у него на глазах взлетел на воздух «хамви» Харрелсона, никакой похвальбы, никакой развязности в его голосе не чувствовалось.