Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

Фотографии двенадцати погибших солдат (Беннета и Миллера добавить не успели), приколотые к фанерной стене, были упакованы, как и приколотый к другой стене плакат, который должен был напоминать всякому, кто потрудится взглянуть, зачем они здесь. «Задача: создать иракскому народу условия для гармоничного, безопасного и самодостаточного существования», — гласил плакат.

Все это надо было увезти. Все футбольные мячи, которые не были выброшены из окон «хамви» для нейтрализации терроризма. Все карандаши, которые не были розданы ради того, чтобы пятилетний мальчишка с камнем в руке не принялся, когда вырастет, устанавливать СФЗ. Все содержимое всех углов, вплоть до продолговатого мяча для американского футбола, который одноклассники Брента Каммингза прислали ему, когда поняли, почему он пропустит двадцатую ежегодную встречу. «Ты мой герой!» — написал кто-то на мяче. «Мочи там тюрбаноголовых», — написал кто-то другой. Мяч надо было увезти, как и амулеты на счастье, которые солдаты носили, как и полученные ими любовные письма и бракоразводные документы, как и фотографии родных, автомобилей и голых женщин, которые они приклеивали к стенам, как и книги, которые они читали, как и видеоигры, в которые играли, как и компьютеры, на одном из которых Каммингз прочел последнее адресованное ему электронное письмо:

«Тема: мешки для человеческих останков.

Сообщите мне, пожалуйста, сколько у вас имеется в наличии мешков для человеческих останков. Кроме того, мне надо знать, нужны ли вам добавочные мешки и сколько. Спасибо».

Мешки для останков. Их тоже надо было упаковать. По крайней мере, они были уже сложены.

4 апреля. Двести тридцать пять человек отправились домой.

5 апреля. Еще сто восемьдесят отправились домой.

6 апреля. Годовщина гибели Джея Каджимата — и вот он, минометный обстрел, который снился Козларичу. На ПОБ четырнадцать солдат были ранены. Пятерых пришлось эвакуировать. Один умер. Но никто из них не был солдатом Козларича, и никто не был самим Козларичем. В наибольшей опасности был Брент Каммингз — он, когда начались взрывы, стоял в очереди в прачечную. Он бросился на землю. Мины падали все ближе и ближе, под конец так близко, что сотрясения, казалось ему, подкидывали его в воздух, и страх был самым сильным, какой ему довелось испытать в жизни, — но все с ним было в порядке. В порядке.

7 апреля. Еще один погибший — на этот раз в батальоне, прибывшем на замену 2-16. Солдат впервые отправился на патрулирование, и пуля прошла через его рот. Это была в батальоне первая смерть — их Джей Каджимат. «Сердце размером с весь родной штат» — вот как о нем затем написали в газете его города, а между тем Козларич у себя в кабинете смотрел на фотографию, которую только что получил. Внутренний вид «хамви», в котором погибли Беннет и Миллер, и, хотя Козларичу надо было собирать вещи, он смотрел и смотрел на этот снимок.

8 апреля. Почти все уже упаковано. Один из телевизоров, впрочем, еще работал, и на экране был генерал Петреус: он опять отчитывался перед конгрессом об успехах «большой волны».

— Я не предлагаю выдернуть оттуда разом все наши войска, — сказал ему один из сенаторов. — Но я хочу увидеть конечную точку. Мы все хотим ее увидеть.

Это был Барак Обама; солдат, однако, больше заинтересовало сообщение, только что переданное по рации, что КАП, который они соорудили в Камалии, был обстрелян из минометов и теперь весь охвачен огнем.

9 апреля. Большинство из еще не улетевших отправились домой. Осталось всего человек восемьдесят. Поздно вечером Козларич закончил свои дела, понял, что работы на сегодня больше нет, и отправился по темной дороге к трейлеру, в котором год и три дня назад его разбудили стуком в дверь. «Какого хрена?» — спросил он тогда, продирая глаза.

Уже 10 апреля.

Пора двигаться.

Мимо командного пункта, снова ставшего пустым строением с трещинами в стенах.

Мимо столовой, где во время последней еды они бросились на пол, услышав свист, а за ним мощный взрыв.

Мимо дороги к бывшей больнице, где битая каменная лестница вела к маленькой комнатке, в которую Козларич в последний раз вошел несколько дней назад, перед поминальной службой по Беннету и Миллеру, чтобы произнести в микрофон радиостанции «Мир 106 FM»: «Спасибо, Мухаммед. Сегодня, вероятно, я выступаю по вашему радио в последний раз и поэтому хочу, обращаясь ко всем слушателям, сказать им: шукран язилан».

Через узкие ворота — на открытую площадку, где при тусклом свете поднимающейся щербатой луны восемьдесят солдат смотрели в очень темное небо, дожидаясь либо последней ракеты, которая их убьет, либо последней мины, которая их угробит, либо вертолетов, которые заберут их домой.