Сергей Скрипник - Телохранитель

«Наконец-то за мной пришли», — мелькнуло у меня в голове, когда в комнату вошел помощник Хаккани и что-то властно выкрикнул Джемоледдину. Когда меня, до смерти уставшего и изможденного, ввели в дом, там опять стоял накрытый достархан.

«Господи! — подумал я. — Когда же все это кончится? — Куски жареной говядины, выложенные на еще большем, чем в предыдущие разы, серебряном подносе, отдавались в организме мучительной изжогой. — Тоже мне Вазиристан — родина баранов. Хоть бы одного ягненочка молоденького, запеченного прямо в золе, принесли. А то меня уже блевать тянет от этого их „свидетельства изобилия и богатства“. Ну, все, надо выполнять приказ начальства и сворачивать эту лойя-джиргу чревоугодников».

Хаккани властно-гостеприимным жестом пригласил меня и всех остальных к трапезе. Присев, я не менее решительно отодвинул от себя блюдо и произнес:

— Я объявляют голодовку.

Джемоледдин после некоторого замешательства перевел. Переговорщики раззявили рты от моей наглости.

Не давая им опомниться, я продолжал:

— Я у вас здесь третий день только ем, да кошму вашу казенным обмундированием протираю. У меня даже создается впечатление, что вы меня специально откармливаете на убой, как того барана. Вернее, теленка. (Чуть было опять не вспомнил свинью. Интересно, как бы Джемоледдин это им перевел на пушту.) Поэтому честь имею откланяться и отбыть в то место, где вы меня третьего дня подобрали.

Джемоледдин перевел дословно. Во всяком случае, находясь в этой дыре две бессонные ночи, я несколько пополнил свой словарный запас на пушту и знал, что «бербек» по-ихнему — это «баран».

Сказанное мной вызвало продолжительный смех у всех окружающих. Но потом Джелалуддин как-то сразу посерьезнел и наконец выдал то, чего я от него добивался уже третий день кряду.

— Почтенный господин офицер! — произнес он (в литературных переводах Джемоледдина, Хаккани вдруг стал выглядеть умным и рассудительным человеком). — Мы просим советское командование разрешить проводку через Хайбер крупной партии оружия для полного вооружения по меньшей мере тысячи наших воинов. При этом мы гарантируем, что оно никогда не выстрелит в вашу сторону.

— Очень скромное желание, уважаемый господин Хаккани. — Я еще все никак не мог отрешиться от нахлынувшей вдруг на меня игривости. — Хотелось хотя бы в общих чертах знать цель столь такого массового перевооружения ваших отрядов. Мы что, теперь союзники?

— Мы могли бы стать союзниками.

— Но тогда для этого вам надо прекратить сопротивление.

— Насчет этого я не уполномочен, но пообещать вам долгий мир с сегодняшнего дня в моей власти.

— Говорите, пожалуйста, яснее, господин Хаккани. — Мой тон наконец-то обрел необходимое официальное звучание.

— Вы знаете, в каком положении оказались наши братья-моджахеддины в Иране. Аятолла Хомейни объявил им войну на истребление.

— Советский Союз не имеет к этому никакого отношения. Он не вооружает теократический режим в Тегеране, в то время как упомянутые вами моджахеддины постоянно вторгаются на территорию суверенного Афганистана и помогают вам в борьбе с центральным правительством и с нами.

Я достаточно хорошо различал моджахедов и моджахеддинов, чтобы увидеть причинно-следственную связь такого заступничества. Моджахеды — это сугубо афганские партизаны, которые могут не только выступать в качестве священных слуг Аллаха, но и наставлять на путь истинный остальных мусульман. То есть быть своего рода учителями других. В то время как моджахеддины во всех остальных странах или на территориях, где господствующей религией является ислам суннитского толка, — всего лишь «тупые исполнители» воли всевышнего без каких-то дополнительных миссионерских функций. Но, в сущности, и те и другие — одного поля ягода.

— Заверяю вас, что они больше не будут так поступать, — пообещал Хаккани. — Мы хотим ударить по местным шиитам, они злейшие ваши враги, не чета нам. Мы собираемся выступить против них, чтобы помочь нашим иранским братьям в борьбе с отступниками веры и палачами собственного народа. Мы будем воевать с ними, имея прочный мир с вами. В свою очередь, они будут заняты боями с нами. У вас, во всяком случае, будет длительная передышка, после которой может воцариться мир. И еще: многие ваши непримиримые противники и с их, и с нашей стороны погибнут в этой междоусобице. Она, может быть, и противна природе человеколюбия и единоверия, к которым призывает нас Аллах, но неизбежна.