Сергей Скрипник - Телохранитель

Корчагин обнял отмытого и отдохнувшего после сумасшедшей ночи Латынина и сказал ему:

— Спасибо, сынок, за то, что ты спас мою седую голову. — Он вздохнул и, глядя куда-то в сторону, проговорил: — А Калиновский не прожил в госпитале и двух часов. Видимо, не хотел прапорщик жить без своей правой ноги.

Потом они долго бродили по летному полю. Начальник разведки 40-й армии что-то спрашивал про жизнь, а Латынин ему односложно отвечал, казалось, даже не вникая в суть задаваемых вопросов. Вошли в палатку к разведчикам. На столе стоял граненый стакан водки. Поверх него лежал ломоть ржаного хлеба и кусок той самой голландской свинины. Пять минут назад Шмагин отчаянно рванул чеку на последней заморской банке и выставил ее товарищам как закуску. Поминали Сергея Калиновского по-солдатски, ничего не говоря, кто-то скрывал скупые мужские слезы.

Осушив поднесенный ему стакан, полковник Корчагин обратился к Ковалю:

— Вы, товарищ лейтенант, у нас гуманитарий, значит, справитесь. Напишите, пожалуйста, письмо родным прапорщика Калиновского, упомяните всех — вдову, детей, мать. Я потом его подпишу. Да и вы все, товарищи. И подберите какие-нибудь слова почеловечнее.

Немного помолчал и добавил:

— Вот еще что: напишите не «умер от ран», как полагается в таких случаях, а «погиб смертью героя в бою, спасая жизни своих товарищей». — И, выходя уже из палатки, сказал: — Да, кстати, есть и хорошая новость. Нашлась группа Сиговца. Все живы. Что-то с картой напутали, а связи, как и с вами, не было. Сейчас разбираемся.

Я смотрел в окно, грязное до непроглядной мути, в сеточках старой паутины, и ждал, когда же мои переговорщики намолятся вдоволь своему Аллаху. Все это продолжалось уже третьи сутки, которые я проводил без сна. Судя по всему, очередной намаз у них закончился, но они не торопились меня звать.

К такому выводу я пришел хотя бы потому, что в соседней комнате уже умолкли хвалы создателю. Там совершали послеполуденную молитву двое моих охранников и переводчик Джемоледдин. Этот Гай Юлий Цезарь предгорий Гиндукуша, в прошлом выпускник МВТУ имени Баумана, а ныне самый обыкновенный бандит, во всяком случае, согласно нашей классификации, обязан был делать в эти священные для каждого правоверного мусульманина мгновения по меньшей мере два дела сразу: усердно молиться и при этом прислушиваться не к голосу собственной души, а к тому, что я делаю за тонкой фанерной дверью. Когда мы оставались одни, а это с тех пор, как меня сюда привезли, случалось не менее десяти раз, я уже и со счета сбился, он контролировал каждый мой шаг. Например, связаться по рации со своими я мог только в его присутствии и говорить при этом открытым нешифрованным текстом. А вдруг, осознав всю тщетность переговоров с этой несговорчивой публикой, я возьму да и вызову огонь артиллерии на себя, чтобы разорить их осиное гнездо. Я ведь все-таки разведчик, а не дипломат, и мои визави это прекрасно знали.

Глупые, наивные люди! Если бы передо мной действительно стояла такая задача — накрыть их здесь всех к чертовой бабушке, то я бы это сделал при необходимости и открытым текстом. Они бы имени своего Аллаха лишний раз помянуть не успели, как на их головы обрушился бы шквал реактивных снарядов. Но я пришел сюда для того, чтобы вернуться назад целым и невредимым.

В условленном месте мои ребята передали меня, уже не разведчика оперативной агентурной группы, а важного парламентера с белой повязкой на рукаве, противной стороне. По предварительным условиям, я должен был быть один, без переводчика и без охраны, мне же гарантировалась полная неприкосновенность. С собой я мог иметь рацию и табельное оружие. Сначала я со своими новым знакомцами какое-то время поднимался в гору, потом мы более трех часов тряслись в ветхом, разбитом «уазике», трофейном или, возможно, оставшемся у моджахедов еще с прежних даудовских времен, и наконец достигли горной базы Джелалуддина Хаккани, старейшины пуштунского племени мехсуд, населяющего приграничье Афганистана (провинцию Пактия) и пакистанской территории Южный Вазиристан.

Толмач-очкарик Джемоледдин оказался очень ценным попутчиком. Он прекрасно говорил по-русски, показал себя умным, образованным, отменным собеседником. Двое конвоиров, я их про себя окрестил циклопами за их огромный рост, к тому же один из них был вдобавок ко всему еще и одноглазым, всю дорогу молчали, не разговаривая даже между собой. А мы с очкариком прекрасно скоротали время.