Анджей Мулярчик - Катынь. Post mortem

– Я грелся у печки. Они в углу резались в карты. Играли на тряпье попа Федюшки. Поп ни о чем не подозревал, он молился на нарах, а они играли на его тряпье. Правила они соблюдали. Честно подождали, когда он закончит молитву, и тогда раздели его донага. Утром он был уже мертв. В бараке было минус восемнадцать. Позвали играть меня. Моей ставкой должно было стать вот это. – Ярослав пальцем указал на портсигар, который держала Анна. – Я выиграл. Но они тем не менее хотели, чтобы я им его отдал. Стоило им хоть один раз что-нибудь отдать, и в следующий раз они могли отнять у тебя твои четыреста граммов хлеба. «Кровавый Семка» протянул руку за портсигаром. – Ярослав с минуту молчал, потушил папиросу в пепельнице в форме кленового листа и снова поднял вверх нож для разрезания бумаги. – Нож вошел под ребра вот настолько.

Анна судорожно сглотнула слюну. Сжимая в руках портсигар, она смотрела на нож, который теперь вертел в руках Ярослав.

– И чем это закончилось?

– Начальство решило, что просто бандиты свели между собой счеты.

– Но как же попали туда вы?

– Что им было делать с таким человеком, как я? Лагерь в Козельске был уже к тому времени ликвидирован. С финского фронта, где я работал на строительстве укреплений, меня перевели в какой-то совхоз. Жрать было нечего. Все воровали. За мешок картошки бригадира и всю бригаду отправили в лагерь. А лагерь – это смертный приговор, только с отсроченным приведением в исполнение…

Ярослав снова смотрит куда-то в сторону, на золоченые корешки книг. Анна знает, что перед его глазами сейчас то, чего он уже, верно, никогда не забудет. Она чувствует: то, что слышит она сейчас, всего лишь вступление к какому-то очень важному признанию, которое привело его сюда. Так может говорить только человек, которого гнетет, придавила огромная тяжесть и которому необходимо наконец выпрямиться.

Монолог Ярослава подхватил Анну словно река с быстрым течением, мчавшим ее до самого конца, которого она не могла предвидеть. А он говорил, словно рвал на себе живое мясо. Он говорил с болью, но это не была боль тех унижений. Теперь он словно пытался отделить внутри самого себя то, что было ложью, от того, что уцелело, давая ему шанс остаться человеком.

– Знаете ли вы, что такое ад? Это значит, что выбор невелик: либо ты сожрешь кого-то, либо сожрут тебя самого. Там ты должен забыть, кем ты был. От тебя остается только шкура. Голая шкура. Даже вшам нет поживы. А вокруг ложь и страх. Там, за колючей проволокой, оставалось только небо. Если они могут все, то где же Бог? Смотришь в небо, а Он молчит. Тогда сам в конце концов находишь ответ…

– Какой?

– Бог – это они. Они всемогущи. Их правда является откровением.

И об этом он начал говорить, прерываясь лишь на очередную папиросу. Он говорил иначе, чем до сих пор. Это уже не были короткие фразы, звучащие как рапорт или приказ. Теперь он отрывочными, несвязными фразами рассказывал, как его постепенно засасывала та действительность, в которой на воле оставалось только небо.

– Я понял, что такое Восток. Мир руководствуется категорией времени, а Восток – это пространство. В их пейзажах отдельный человек исчезает, тает как воск свечи. И подобно тому как исчезают единицы, могут исчезать тысячи. Поэтому они считают, что любая цена за свободу, которую они нам принесли, слишком мала, ибо у нас людей много . Им даже в голову не приходит мысль, что они не принесли нам никакой свободы, так как сами они – рабы. Рабы страха.

Там правит страх, ибо, когда ты поймешь, что никакое сопротивление тебя не спасет от всевластия идеи и лжи, ты становишься его слугой. Сам начинаешь провозглашать лозунг счастья для всех, а ведь всем определенно достаются только три метра в земле в конце жизни. Но если хочешь выжить, ты должен бояться. Выбирай: притворяйся, что веришь, или тебе конец, прощай! А если ты соглашался жить вопреки своим убеждениям, то спустя какое-то время ты и думать начинал так же, как ты жил. Хуже всего то, что от этой болезни ты не мог убежать, ибо она сидела в тебе, внутри тебя, в самой твоей середке. Это росло как опухоль, разрасталось в мозгу, в сердце, под кожей. И ты ощущаешь, что проигрываешь, и не только потому, что ты окружен снаружи. Ты проигрываешь, ибо впустил врага внутрь. Он уже в тебе, в твоих кишках, в твоей душе! Ты становишься кем-то чужим для себя самого. И кем-то отвратительным. Зараженным страхом.

А они боялись только тех, кто их не боялся. Для таких у них было двадцать граммов свинца в затылок и яма. Чтобы туда не угодить, стараешься быть таким, как другие. Не веришь уже никому. Хочешь только выжить, ведь жизнь – она одна. А мужчина умирает, когда произносит то, во что не верит. И я так умирал много раз. Я сам себе объяснял, что если мне так назначено судьбой, то у меня есть право принять ее без особых условий. Я отучился философствовать. Зато научился молчать. Я понял, что молчание тоже может иногда быть достаточным доказательством сопротивления…