Эдуард Володарский - Штрафбат

— Вор я, Катерина… — вдруг глухо сказал Глымов.

— Как вор? — не поняла Катерина, приподняв голову. — Какой вор?

— Вор в законе… всю жизнь по тюрьмам да лагерям… на воле считанные годы…

— Господи, твоя воля… — только и смогла прошептать Катерина. — Миленький ты мой… как же это так тебя угораздило-то?

— Так и угораздило… как куру в ощип… — он тяжело поднялся с кровати, прошлепал босыми ногами к столу, отыскал в потемках окурок самокрутки, нащупал на столе коробок со спичками, чиркнул, прикурил. Пламя спички на миг осветило исхудалое угрюмое лицо с темными впадинами щек, острыми, выпирающими скулами и тяжелым подбородком. Он сел на лавку, расставив ноги в кальсонах, упершись локтями в колени, и долго курил, глядя в окно на ясную луну. Вдруг проговорил, повернув голову к кровати:

— Ежели живой останусь, хочешь, к тебе вернусь? Ты только сразу не говори ничего, ты подумай, Катерина… до утра времени много…

— Да на что я тебе сдалась-то, Антипушка? — из глубины комнаты ответила Катерина. — Да еще с девкой малой. Ты, видать, привык в одиночку жить, а теперь и вовсе твое дело солдатское: жив будешь али нет — это уж как Господь рассудит.

— В одиночку молодому сподручно, а когда годов полный мешок наберется, поневоле о доме да семье думать начинаешь…

— А убьют тебя, об том не думаешь?

— Эх, Катерина, сколько раз Бога молил, чтоб убили меня, а вот поди ж ты — живой да живой…

— Не буди лихо, пока оно тихо, — ответила Катерина.

— Не-е… — слабо улыбнулся Глымов. — Видать, Господь определил мне вдоволь на земле помучиться… чтоб по самые ноздри… — Он затянулся самокруткой, вновь уставился в окно на луну, вздохнул. — Хотя, к слову сказать, куды уж больше-то?

Карандаш комдива полз по линии фронта, обозначенной на карте, вдруг остановился.

— Вот два танка обгорелых стоят. А за танками этот выступ, — говорил комдив Лыков. — Но насколько укреплен этот участок, мы не знаем. А командование требует немедленно начинать наступление в этом месте или южнее, в расположении дивизии Кулешова.

— Разведку боем, — предложил начштаба Телятников.

— Людей понапрасну гробить… — Лыков задумчиво постукивал карандашом по карте.

— Штрафбат бросить, — предложил начальник особого отдела Харченко.

— Батальон угробим, — сказал Телятников.

— На войне как на войне, — сказал Харченко. — Можно бросить батальон из полка Белянова.

— Нет, полк Белянова нужен для других дел. В целости и сохранности… Значит, так и порешим — штрафбат Твердохлебова.

Комбат Твердохлебов разглядывал в бинокль бугристую равнину с черневшими остовами двух сгоревших немецких танков, застывших метрах в полутораста от наших окопов.

— Че ты все туды глаза пялишь, комбат? Чем там поживиться можно? — спросил подошедший ротный Федор Баукин.

— Кто про что, вшивый все про баню. Начальство приказало бандуры эти захватить и оборудовать там точку обороны.

— На хрена? Нам что, здесь плохо?

— Для выравнивания всей линии обороны, — терпеливо отвечал Твердохлебов.

— А на хрена ее выравнивать? — не отставал Баукин. — Там же у фрицев наблюдатель сидит.

— А надобно, чтоб наш наблюдатель сидел. — Твердохлебов протянул бинокль Баукину. — На, сам погляди.

— Эх, на них бы заместо трактора пахать да пахать… — вздохнул Баукин, приставляя бинокль к глазам.

— Ты, я вижу, пахать собрался? — подходя, радостно заржал Светличный. — Мало тебя раскулачивали, не отбили еще охоту!

— Язык у тебя, Родя, без костей. За то небось и срок мотал, — Баукин все смотрел в бинокль.

— За что срок мотал, в личном деле записано…

— Хватит трепаться, балаболки, — оборвал Твердохлебов. — Как стемнеет, поползем эти чертовы танки брать.

— А фриц заметит? — сказал Баукин. — Надерут нам жопу — у их как раз напротив огневые точки.

— А вдруг там жратва какая? Или шнапс? — поглядел на Баукина Светличный.

— Или девки голые, — откликнулся Баукин.

— Дай-ка… — Твердохлебов отобрал бинокль, заключил: — Короче, как стемнеет — готовьтесь. Поползем… за шнапсом и за девками… Баукин, оповести свою роту.

Стемнело довольно быстро, и пятьдесят баукинских штрафников, перевалившись через бруствер окопов, поползли к танкам, хорошо видным на фоне темно-синего неба.

Осветительные ракеты регулярно взлетали с немецкой стороны, шипя и разбрызгивая искры, заливая землю призрачным желтым светом. Через минуту ударили минометы. Мины свистели в темноте, оставляя светящиеся хвосты огня, от взрывов столбами дыбилась земля.