Эдуард Володарский - Штрафбат

— Охоту на нас майор устроит, ясное дело, — вздохнул Твердохлебов.

— Видали охотников и пострашнее, — сказал Глымов, прикуривая.

Уже начало темнеть, когда Глымов подошел к захудалому дому на окраине деревни, где размещались дивизионные службы. А эта изба стояла вовсе на отшибе, и вид у нее был такой несчастный и нежилой, что сюда, видно, и на постой никто не просился. Глымов вел в поводу тощую коровенку, и оттого вид у него был если не глупый, то довольно странный.

— Где коровенку-то раздобыл, солдатик? — спросил его лейтенант из проезжавшего «виллиса».

— Да в леске… на болоте бродяжила… — отвечал Глымов. — Пропадет, думаю, животина…

— Давай забьем да зажарим! — Лейтенант весело смотрел на него. — У нас шнапсу мало-мало имеется.

— Зажарить всегда поспеем… она еще молоко давать может…

«Виллис» поехал дальше, рассекая в глубоких лужах волны грязной воды, а Глымов подошел к дому-калеке, отворил покосившуюся калитку и зашагал по заросшей тропинке.

На крыльцо вышла худенькая стройная женщина непонятного возраста — война всех уравняла: морщинистое лицо, резко выступающие скулы, глубоко сидящие глаза. Только по ним, блестящим и сохранившим красоту молодости, и можно было понять, что она еще не стара.

— Здравия желаю. — Глымов снял пилотку и чуть поклонился. — Глымов Антип Петрович.

— Катерина… — едва слышно ответила та.

— Вот коровенку в лесу нашел. Не нужна?

— Дак ведь кормить-то ее нечем, — чуть улыбнулась Катерина. — Ой, да вы проходите, что ж я вас на пороге держу.

— Сперва животину определить надобно. Хлев до войны-то был?

Катерина молча повернулась, и Глымов двинулся за ней, потянув за собой коровенку.

Хлева, можно сказать, и не было — три стены из плетня, обмазанного глиной, прохудившаяся крыша, засохший навоз.

— Н-да-а… — Глымов поскреб в затылке. — Ну ничего, это дело поправимое… Топор в дому есть?

До позднего вечера он возился со стенами и крышей, укрепляя жерди, вколачивая недостающие колья, латая дыры кусками жести и толя, которые находил тут же, во дворе. Потом накосил травы прямо на задах дома — там были аховые заросли крапивы, бурьяна и сочного высокого клевера, охапками натаскал в хлев, свалил в ясли перед коровьей мордой. Погладил ее по коричневому лбу с беленькой звездочкой:

— Хавай, тварь Божья… и молока поболе давай…

Корова покосилась на него громадным лиловым глазом, глубоко вздохнула.

— В июле, десятого, ушел на фронт, а двадцать седьмого августа я уж и похоронку получила, — негромко рассказывала Катерина, подперев кулаком щеку и глядя на Глымова. — А в ноябре-то немец пришел… Николку моего в первый же день повесили…

— За что повесили? — приподнял вопросительно бровь Глымов.

— Наши-то, когда уходили, оружия много побросали. Дурачок мой возьми да винтовку-то и подбери. Да на сеновале спрятал. А немцы, как по всей деревне оружие искать стали, так сразу и нашли. Да они не нашли бы, если б Федька Пряхин, стервец, не указал. В полицаи записался, антихрист проклятый, ну и давай лютовать…

— Живой? — спросил Глымов.

— Кто? — не поняла Катерина.

— Федька этот… Пряхин?

— А поди знай! Как немцы уходить стали, так и он с ними подался. И еще человек пятнадцать, которые в полицаи пошли. Из бывших раскулаченных.

Они сидели за выскобленным, чисто вымытым столом, освещенным старой керосиновой лампой. Хозяйка выставила бутыль самогона, две граненые стопки, чашки с вареной картошкой, сморщенные соленые огурцы. Глымов достал из вещмешка три открытые банки тушенки, немецкие галеты, куски колотого сахара. Девочка лет семи сидела рядом с Катериной и громко грызла большой кусок сахара.

Глымов степенно ел тушенку с картошкой, ел с тарелки, ложкой, и ему нравилось так есть — не спеша, обстоятельно. Он взял бутыль и наполнил граненые стопки.

— Ну, давай, Катерина, за все наши горести и радости.

— Надолго тебя погулять отпустили? — улыбнулась Катерина, поднимая свою стопку.

— Комбат сказал — отдохни денек-другой, там видно будет…

Они чокнулись, выпили, и Глымов вновь со степенной обстоятельностью принялся за еду. Катерина же съела кусочек тушенки, тем и обошлась, и только смотрела на Глымова, подперев кулаком щеку.

— Поди, по дому родному соскучился? — участливо спросила она.

— Да не было у меня никогда родного дома, вот ведь штука какая, — вздохнул Глымов.

— Как так? — весело удивилась женщина. — А с виду мужик такой домовитый, хозяйственный… Я уж было жене твоей позавидовала.