Эдуард Володарский - Штрафбат

Еще дрожали струны, когда певец замолк, тяжело вздохнул. Бредунов улыбнулся, хлопнул Миколу по загипсованной ноге:

— Не, старина, не надо нам грустить! Давай другую! Нашу! — Бредунов вскочил, сделал круг по палате, запел:

И все раненые в палате, в том числе и Савелий, дружно подхватили:

Дверь в палату распахнулась, вбежали сразу две медсестры, всплеснули руками:

— С ума сошли, бессовестные! Весь госпиталь подняли!

Бредунов подскочил к одной из сестер, подхватил за талию и закружил по палате, громко напевая, и гитарист тут же подхватил мелодию:

И вся палата снова дружно подхватила:

Медсестра наконец вырвалась из объятий Бредунова, оправила халат, топнула ножкой. Лицо ее раскраснелось и стало еще привлекательнее, круглые серые глаза сверкали:

— Я коменданту пожалуюсь! Немедленно прекратите!

— Галочка, миленькая, разве можно прекратить радоваться жизни!

— Это хулиганство, больной! Это нарушение госпитального режима!

Вторая медсестра, темненькая, с черными испуганными глазами, стояла у дверей, лукаво улыбаясь, и теребила белый поясок халата.

Савелий Цукерман быстро налил в стакан самогону, подскакал на одной ноге к Гале, протянул стакан:

— Богиня! Глоток нектара! За победу!

— Ого, Абраша… да ты гусар… — изумленно протянул Бредунов.

— Слушай, Ванек, с мордой, что пенек, еще раз назовешь меня чужим именем, получишь в морду, — обернувшись к Бредунову, тихо проговорил Савелий и снова повернулся к медсестре. — Галя, не сердитесь! Ведь благодаря вашим заботам и стараниям мы такие веселые! И скоро уйдем на фронт!

И у Гали не было сил отказаться. Она взяла стакан, оглянулась на подругу. Тут верх сообразительности проявил Бредунов — он кинулся к тумбочке, налил второй стакан и бросился к другой медсестре:

— Красавица, как вас величать прикажете?

— Ну, Света, ну и что? Мы на работе не выпиваем. — Девушка по-прежнему улыбалась.

— Светлана, жар сердца моего! У нас праздник! У нашего сокамерника сегодня именины! — Бредунов обернулся к Цукерману, прошипел: — Как тебя?

— Савелий… — прошипел в ответ Цукерман.

— Отмечаем день Савелия! Саввы! Светочка! Галочка! Женщина не может испортить праздник! Женщина может его только украсить!

Савелий проскакал к тумбочке-самобранке, схватил два румяных яблока и протянул медсестрам.

— Так у вас день рождения, что ли? — спросила Светлана, сверкая черными лукавыми глазами.

— Наконец достиг совершеннолетия и могу жениться! — улыбался в ответ Савелий.

— Тогда с днем рождения вас, Савелий. — Светлана и Галя выпили самогон не поморщившись, с хрустом надкусили яблоки, щеки у них раскраснелись еще больше, засияли ярче глаза.

— Ну, Савелий, ну, пройдоха… — покачал головой Бредунов. — Чует сердце — наломаем мы с тобой дров на любовном фронте.

В это время в палату заглянула пожилая санитарка, глаза у нее были разъяренными:

— Девки, вы с ума посходили! Майор помирает! Пал Палыч орет, как припадочный!

Медсестер как ветром сдуло. В палате стало тихо.

— Вот так, ребята, — вздохнул раненый с загипсованными ногами и отложил гитару. — Так оно всегда — где жизнь, тут она рядышком и смерть…

— Что за майор-то? — спросил Савелий.

— Танкист. Командир полка. Восемь ранений и обгорел весь. В бою шесть танков лично сжег, — сказал другой раненый. — Говорят, к Герою представили…

Савелий проснулся ночью от негромкого шороха. Раненые спали, и один тихо стонал во сне. Савелий присмотрелся и увидел, как между кроватями к двери осторожно движется фигура Бредунова.

— Ты куда? — шепотом задал глупый вопрос Савелий и получил такой же ответ:

— На кудыкины горы чертей ловить… — Бредунов обернулся в дверях, прошептал: — Хочешь, давай на пару?

Савелий Цукерман секунду раздумывал, потом откинул одеяло, схватил фланелевые пижамные брюки, согнувшись в три погибели, принялся натягивать штанину на загипсованную ногу…