Эдуард Володарский - Штрафбат

— Та же песня, — сказал майор Харченко. — Разбой, бандитизм, убийство…

— Ну что ж… — Рука Лыкова уверенно вычеркнула фамилию Кожушанного. — Та-ак… Муранов Виктор Анд-реич, статья пятьдесят восьмая.

— До ареста в тридцать седьмом был членом парткома Харьковского тракторного завода, — снова начал Твердохлебов.

— Хватит, заранее знаю, что ты скажешь, — прервал его генерал. — Ладно, отправим в штаб Рокоссовского — пусть они выносят окончательное решение.

— Окончательное решение будет выносить коллегия НКВД, — вставил майор Харченко.

— Воробьев, Иконников… Бартенев… Бредихин… Бергман… Какой Бергман? — поднял Лыков глаза на Твердохлебова.

— Не знаете, кто такой Бергман, товарищ генерал? — весело спросил майор Харченко. — Еврей!

И все засмеялись. Твердохлебов, насупившись, молчал.

— Ладно, уважим Бергмана, — отсмеявшись, сказал Лыков.

— Бергман убит, — сказал Твердохлебов. — Погиб в рукопашной в немецких окопах. Дрался геройски…

— Ну тебя к чертям, Василь Степаныч, зачем мертвых-то в список включать?

— Чтобы посмертно реабилитировали.

— Да ему теперь до фонаря, реабилитируют его или нет, — поморщился майор Харченко.

— Ему — да, а его родственникам — нет. Дочь у него взрослая… жена… мать с отцом — старики. Они ведь даже карточек продовольственных не получают.

— Ладно, будем ходатайствовать о посмертной реабилитации, — кивнул Лыков.

— Много у тебя этих Бергманов в списке? — усмехаясь, спросил майор Харченко.

— Четверо…

— Какой длинный список накатал, Василь Степаныч, черт-те что! До ночи разбирать будем, что ли? У меня по дивизии других дел мало?

— Это не список, — кашлянул в кулак Твердохлебов. — Это люди. Живые люди.

К вечеру заморосил мелкий мглистый дождик, хотя красное закатное солнце еще светило и туч на небе не было. Человек пятнадцать штрафников сидели в блиндаже, тесно сбившись в круг. Политический Григорий Дзурилло говорил вполголоса:

— Да запросто можно, я вам железно говорю. Там в пикете трое лежат — по кумполу их огреть, не пикнут. Ну, до кухонь метров сто. В окопах по два рыла у пулеметов сидят, уже спят небось, а все красноперые по блиндажам хоронятся. Витек, ты чего молчишь? Скажи.

— А ты уже все сказал, — шевельнул плечом Витек Семенихин, парень лет тридцати. — А че, в самом деле, граждане штрафнички? С голоду тут пухнуть будем? А красноперые жрут и пьют в три горла! Мы воюем, а они…

— А они нас пасут, — перебил Паша Хорь. — Бог велел делиться. И если кто по-доброму не желает, я дико извиняюсь.

— Да попадемся мы, что вы дурака валяете, честное слово, — нервно сказал другой политический, Петр Воскобойников. — Порешат нас на месте, да еще Твердохлебова шерстить будут — мало не покажется.

— А я вам говорю, смертный грех у красноперых едой не разжиться, — упрямо повторил Хорь.

— А если не порешат на месте, то такой шухер будет… — Воскобойников покачал головой. — Они же сюда нагрянут. Они разбираться долго не будут, арестуют сразу человек пятнадцать и шлепнут, соображаете?

— Вот спутайся с политическими, такие картинки рисовать начнут — жить не захочется, — зажмурился Хорь. — Лады, если вам охота с голоду подыхать, то я не желаю голодным на убой идти, я желаю подыхать сытым. Это вы по кичам голодовки протеста объявляли, а я элемент уголовный.

— Может, еще подвезут? — неуверенно проговорил кто-то.

— Когда рак на горе свистнет…

— А че, мужики, в самом деле, люди мы или не люди?

— Короче, кончайте митинговать, мужики. Ночью идем и завтра — хорошо едим, а? Вот лафа будет! — подвел итог Хорь.

— Эх, Паша, Паша, пока не наступит завтра, ты не поймешь, как хорошо тебе было сегодня, — с улыбкой сказал Дзурилло.

Твердохлебов выехал из штаба дивизии, когда совсем стемнело. Дождь все сыпал и сыпал, и подслеповатые фары с трудом освещали раскисшую дорогу. Боец Степка Шутов крутил баранку, напряженно всматриваясь в дождливую мглу.

— Жрать хочется — сил моих нету. Второй день воду пью, — вздохнул Шутов. — А вам не хочется, Василь Степаныч?

— Как ты в штрафбат загремел, Шутов? — вместо ответа спросил Твердохлебов.

— Вы разве мое дело не видели?

— Видел, наверное, да подзабыл. Вас много, а я один.

— А меня жинка комдива соблазнила, — просто ответил Шутов. — А комдив узнал и в особый отдел на меня стукнул.

Твердохлебов засмеялся, покрутил головой.

— Ну ты и телок, Степан, ну и телок на веревочке…

— Да, телок! — нахмурился Шутов. — Вы бы видели эту бабищу. Она как клещ в меня впилась, ни вправо, ни влево.