Эдуард Володарский - Штрафбат

— Нет, ты все-таки ответь мне, старому другу: поверишь?

— Нет, — глухо ответил Твердохлебов. — Не поверю.

— А вот теперь я тебе не верю, — выдохнул дым Рубанов. — Как миленький поверишь. Через не могу. И знаешь, почему?

— Интересно, — нахмурился Твердохлебов.

— Потому что сделали из нас… бессловесных болванов!

— Ну, ты кончай, Артем! — уже с возмущением произнес Твердохлебов.

— Боишься? — усмехнулся Рубанов. — Вот-вот, Василий, мы уже сами себя боимся… Вот что страшно, как ты этого не понимаешь?

— Ты меня извини, Артем, но ты сейчас рассуждаешь, как враг, — тяжело выговорил Твердохлебов.

— Что и требовалось доказать, — кивнул Рубанов.

— Что ты хочешь доказать, что?! — взорвался Твердохлебов. — Мы живем в окружении врагов! Товарищ Сталин это хорошо понимает! Он разгромил оппозицию в партии! Чего они хотели? Свергнуть советскую власть! Реставрировать капитализм! Если в партии были такие враги, то они и в армии есть! Ты думаешь, иностранные разведки сложа руки сидят? Их щупальцы везде! Да это каждый ребенок понимает! Даже странно, Артем, что мне приходится это объяснять тебе!

— Действительно странно, — усмехнулся Рубанов.

— И хватит об этом! А то черт знает до чего договоримся.

— Намек понял. Бывай, Василий. — Рубанов плеснул себе в стакан, выпил, резко поднялся и загрохотал сапогами из кухни.

Василий услышал, как громко хлопнула входная дверь.

А ночью Вера прижалась к нему всем телом, проговорила со страхом:

— Боюсь, Вася… все время боюсь… А вдруг тебя тоже так вот — придут и заберут?

— Не бойся, Вера, — глядя в потолок и поглаживая жену по плечам и голове, ответил Твердохлебов. — Со мной такого быть не может…

Твердохлебов облизнул потрескавшиеся окровавленные губы, повернулся неловко и сморщился от боли. Закашлялся, выплюнул кровавый сгусток на пол и вновь откинулся на спину, тяжело, с хрипом дыша. Вдруг рывком поднялся, сел на топчане и, глядя в стену, громко сказал:

— Все. Больше не могу. Надо кончать это дело.

Он стащил с себя гимнастерку, потом снял нижнюю рубаху, всю в кровавых пятнах, оторвал оба рукава. Потом разодрал вдоль шва рубаху и связал полосы с рукавами.

Превозмогая боль, он взгромоздился на топчан и, приподнявшись на цыпочки, привязал конец самодельной веревки к прутьям решетки. Повернулся спиной к окну, прошептал:

— Прощай, Вера… не ругай меня…

В коридоре солдат позванивал связкой ключей. Проходя мимо камеры Твердохлебова, солдат словно почувствовал что-то. Он отодвинул резиновый кружок, закрывавший дверной глазок, и посмотрел внутрь. Отшатнулся, стал лихорадочно перебирать ключи, отыскивая нужный. Наконец нашел, щелкнул замком и рванул дверь на себя.

Загораживая своим телом окно, висел, подогнув ноги, Твердохлебов.

Солдат бросился к нему, вскочил на топчан, обхватил Твердохлебова за бедра и, обернувшись к двери, закричал что было мочи:

— Сюда-а-а! Помогите-е-е!!

В блиндаже было темно, лишь на столе дрожал маленький огонек, выглядывавший из снарядной гильзы. В темноте раздавалась негромкая мелодия, которую выводила гармошка.

— Эх, жаль, Павла Никитича убили, — послышался голос Лехи Стиры. — Щас бы рассказал какую-нибудь книжку… Сколько человек за свою жизнь книжек прочитал — это ж рехнуться можно! Главное, все ведь помнил! Бывают же люди!

Вошел солдат с охапкой дров, с грохотом уронил их на землю рядом с печкой-буржуйкой. Став на колени, положил щепу в печку, зашуршал спичками, разжигая огонь.

— Дождь идет? — спросил кто-то солдата.

— Да сыплет, будь он проклят, — ответил тот. — Второй день как зарядил без передыху…

— Хорошо, блиндажи не протекают.

— Немцы строили — обстоятельно сделано. Не то что мы — тяп-ляп.

— У нового комбата в блиндаже даже полы настланы — доски сосновые.

— Как там наш старый комбат поживает? — вздохнул в темноте кто-то.

— Поди, уже расстреляли, — отозвался другой голос.

Человек зажег спичку, и огонек осветил лицо Чудилина. Он прикурил, выдохнул дым, сказал:

— У нас это дело недолгое.

— Да типун вам на язык с лошадиную голову! — зло ответил Балясин. — Ну за что его, а? За что?

— В НКВД найдут, за что, — ответил Чудилин. — Раз к ним попал, значит, виноватый.

— Слушать вас — тоска смертная! — Леха Стира поднялся, пошел из блиндажа, спотыкаясь в темноте о чьи-то ноги.

Он вылез в окоп, поежился от мозглявой сырости и холода. Сыпал мелкий мглистый дождик. По ходу сообщения шел солдат.