Борис Саченко - Великий лес

— Как никто-никто на свете, — признавалась, забыв всякий стыд, все приличия, Клавдия.

— Да чем же я тебе так хорош?

— Всем-всем.

И льнула к Змитру, обнимала его за шею, целовала.

— Не поймешь вас, баб, — таял, не уклонялся от ласки Змитро.

— Нас и понимать нечего, — млела от счастья Клавдия. — Нас любить надо, И с теми, кто нас любит, мы готовы куда угодно идти…

— Однако ж… не хочешь ко мне в деревню ехать, к себе тянешь, — поглядывал искоса, изображал обиду Змитро.

— Потому что в моей деревне лучше нам будет, — ничуть не обижалась Клавдия. — Вот увидишь… А в конце концов… Я могу и с тобой поехать, в твою деревню. Мне все равно. Только бы ты со мною был.

— Ладно, нехай уж. Поедем к тебе. А там видно будет, — тряс и тряс головой, будто мух отгонял, Змитро. — Не понравится у тебя — домой, к себе, удеру.

— Да понравится, понравится тебе, увидишь, — убеждала Клавдия. — Люди у нас хорошие. И деревня в лесу, в глуши. От районного центра километров восемнадцать. Если и война кончится, можно сильно не бояться, что из тюрьмы сбежал. Пока дойдет до начальства, пока разберутся…

— Ты думаешь, большевики верх возьмут? — не дал Клавдии договорить Змитро.

— А кто же?

— Немцы. Да они уже, можно сказать, и победили.

— Неужели? — испуганно округлила глаза Клавдия.

— При немцах жить будет лучше, чем при большевиках, — успокоил ее Змитро.

— Почему лучше?

— Потому что немцы большевиков истребят. Колхозы распустят, землю снова людям раздадут. Словом, будем жить, как когда-то жили.

— А вы… Семья ваша, видно, хорошо жила? — спросила Клавдия.

— Иные и лучше нашего жили. Однако и мы — дай бог каждому. И если б не колхозы эти… Да ничего — опять, видно, наша возьмет. Походили мужики в панах — хватит, брысь на место…

… Катилась, торила след на дороге подвода, и так же свободно слово за слово текла, лилась беседа…

Отбежав от переправы и нырнув в кустарник, за которым — видно было — густо зеленел лес, Хомка на минуту остановился, перевел дух.

«А Надя, где Надя? — вспомнил он. — Я же ничего ей не сказал…»

Оглянулся — Надя, немного поотстав, поспешала за ним.

«Слава богу, а то бы…»

И сам не мог сказать, что было бы, если б не побежала Надя за ним, осталась там, на переправе.

Дал Наде подойти ближе и, ни слова не говоря, быстро-быстро засеменил, поковылял в глубь кустарника, к лесу.

— Куда вы, дя-а-адь? — задыхаясь, окликнула его Надя.

«И правда: куда?»

Остановился.

Самолеты, кажется, уже не ревели над переправой — надо полагать, улетели. Но не прилетят ли они снова, не воротятся ли с минуты на минуту, не станут ли обстреливать, бомбить?

— А ты… что хочешь? — спросил, обернувшись к Наде, Хомка.

— Я?.. Ничего…

С перепугу и от долгого бега Надя трудно дышала, хватала воздух широко раскрытым ртом. Глаза ее бегали, ни на чем не могли задержаться. Лицо осунулось, возможно, потому, что почти всю ночь не спала. Да и притомилась в дороге. Еще бы — сколько дней без крыши над головой, без нормальных еды и сна.

— Надо нам как-нибудь домой добираться, в Великий Лес, — едва шевеля губами, прошептала Надя.

— А с коровами, со стадом как же? — поделился с Надей своей заботой Хомка.

— Коров все равно не спасти… Никто их не спасет…

— Почему это — никто не спасет?

— Немцы не дадут… Видите, бомбят и бомбят…

— Но и бросить же… Так просто взять и бросить? Хотя бы сдать кому, справку получить…

— Некому сдавать. Да и… Рыжий-то коров уже присвоил.

— Рыжий?

Хомку так и заколотило всего при упоминании о Рыжем.

«И где только Клавдия его нашла? Зверюга… К кому пойти, чтоб приструнили, к порядку призвали бандита?»

— Рыжий ответит… За все ответит… Вот только бы начальника какого найти, милиционера… Заявлю! Враз заарестуют.

— Не связывались бы лучше вы, дядька, с этим Рыжим, — посоветовала Надя.

— На меня, как зверь, накинулся, подводу, коров присвоил — и не связываться?..

— Да пропади оно… Нам бы до дома добраться! Да живыми бы…

Правду, чистую правду говорила Надя. И чувствовал, понимал Хомка — еще день-другой такой жизни, и он так же заговорит, всех станет убеждать, что ничего иного и нельзя было сделать, как бросить коров, а самим возвращаться домой, в деревню. Да и что, что тут можно сделать? До переправы он коров догнал. И не его вина, что начальника на переправе нет, что коров сдать некому. Самому переправлять на тот, другой берег? А как? Люди переправиться не могут — не до коров. Разве что… взять да назад, в свою деревню, погнать? Сколько их осталось, не раненых? Да и у тех, что остались, копыта посбиты, бабки кровоточат…