Хьен с удовольствием любовался этой картиной, тем, как все восемь лодок поочередно ставили и поднимали сети: это было красиво, как балет, и грандиозно, как морское сражение. В тот момент, когда лодки вот-вот должны были поравняться с каменным причалом, на него под сверкающим солнцем поднялись три девичьи фигурки — те самые русалки, какие только что подплывали к месту, где купался Хьен. Быстро переодевшись, они подхватили белые пластиковые пакеты с купальниками и полотенцами и поспешили прочь. Хьен передернул плечами, с разочарованием признав в русалках, только что плескавшихся рядом, местных девиц легкого поведения — он видел их раньше, все три жили вместе в лачуге из разноцветных листов кровельного железа прямо на берегу Ароматной, в том месте, где в реку смотрелся рынок. И не далее как вчера, проходя мимо, он успел хорошо разглядеть их, они сидели на пороге своей лачуги, и одна из них, держа на коленях гитару, пальцами с длиннющими ногтями пощипывала медные струны. После купания все три показались куда привлекательней, строже, даже во взгляде как будто не осталось ничего вызывающего, скорее сквозила робость, когда они, проходя мимо, украдкой взглянули на Хьена.
Они ушли, а у Хьена вдруг невольно возникло странное чувство, будто что-то грязное, нечистое осквернило реку и прилипло к нему самому, его волосам, коже. А ведь чуть пораньше, еще утром верилось, что купание его освежит. Вот если б сейчас перед ним оказался ручей, такой, па-пример, как ручьи у истоков этой реки, Ароматной, — сколько их ему довелось перейти, — с каким удовольствием он бы прыгнул туда, искупался в той чистой, прозрачной воде, как делал все эти годы! И снова, в который уж раз вспомнил он с теплотой и тоской, как о верных друзьях, обретенных в пору бедности, о годах сражений. Были они полны тягот, недоедания, норою нечем было прикрыться от холода, но та жизнь была жизнью среди неиспорченных, чистых душою людей. Да уж, действительно, метко у них в батальоне говорили, что город этот сейчас все равно что сосуд с бесовским зельем — прольешь на себя пена-роком, и кто его знает, во что тебя выкрасит. Случалось, Хьен и сам остро чувствовал, как даже он, политрук, подчас подвергается какому-то испытанию — нет, не бомбам, не смерти, как прежде, а всевозможным соблазнам мишурного блеска, подстерегавшим сейчас буквально на каждом шагу.
Разноликий был он, этот город, как, впрочем, и все города, побывавшие под оккупацией. В год Обезьяны \ год всеобщего наступления, он какое-то время бурлил, волновался, сочувствуя революции, но это продолжалось недолго. Сейчас здесь было нечто совершенно иное, и оттого так часто вспоминалась пронизанная чистотой отношений атмосфера военных лег, с которой за эти десятилетия, проведенные в селах и горных джунглях, так свыклись Хьен и остальные бойцы. Здесь, в городе, они оказались в тесной близости — и не просто соседствовали, а еще и вели работу с самыми разными людьми. Кого только не было тут — служащие, торговцы, интеллигенты, монахи, студенты, бывшие офицеры, солдаты, перебежчики, проститутки, словом, самый разношерстный это был люд. И отношение к новому строю у всех было разное. Хьен был далек от того, чтобы всех мазать одной черной краской, просто люди эти, в том числе и неплохие, были ему чужие по духу.
Но сейчас он только посмеялся над собой, стоя над Ароматной, на причале, сверкавшем под утренним солнцем, — настолько нелепыми показались ему его мысли. Пот, ни к чему сейчас, убоявшись новизны ситуации, превращаться в ретрограда и консерватора, негоже, дойдя туда, где река несет свои полные воды, возвращаться назад к ее ручейку-истоку, дабы омыть себя в его струях! Нет, делай это здесь, в том самом месте, где ты сейчас стоишь! Да и какой вьетнамец может остаться сейчас в стороне от того мощного потока, в который сливаются ныне воедино две разные струи — прозрачная с мутной? И не ты ли сам, так же как и твои товарищи, не щадя себя, сражался долгие годы за то, чтобы сегодня наконец мог вот так стоять здесь?
* * *
Хьен поднялся на берег, переоделся и закатал рукава гимнастерки, обнажив недавно зарубцевавшийся шрам, — перед купанием он в первый раз снял повязку. Шрам был довольно большой, сантиметров пять, и еще красный. Оттого что Хьен долго пробыл в воде, кожа вокруг побелела.
Хьену захотелось испытать раненую руку, и он принялся поднимать и опускать завернутую в дождевую накидку постиранную мокрую одежду — сверток весил около пяти килограммов. Потом, положив сверток на одну из брошенных рядом бочек из-под бензина, он прошелся взад и вперед по сложенному из железных брусьев покрытию моста, проделав несколько гимнастических упражнений.
Читать дальше