Виктор Верстаков - Афганский дневник

— Поезжай дальше.

— Куда дальше? — обиделся вдруг Алеша. — Я же ничего не вижу.

— Вот и поезжай, как учили: смело вперед!

Возле окопов сторожевого охранения вышли из уазика, спрыгнули вниз. Было холодно и очень темно. За бруствером тускло мерцало снежное поле, вернее — те его несколько метров, которые не тонули во мраке. Мамыкин вполголоса говорил с командиром охранения старшим лейтенантом Сергеем Музычиным, я прилег в ближнюю ячейку рядом с одетым в маскхалат пулеметчиком. Тот дружелюбно подвинулся, освобождая удобное место.

Несколько минут лежим молча. Настороженно смотрю в темноту. Чувство такое, будто взгляд метр за метром продавливает пространство. Вот уже различаю вдали смутные очертания какой-то стены, башенки на ее углу, низких домов. Шепотом спрашиваю пулеметчика: не кажется ли?

— Да разве не видно? — изумляется он. — Кишлак там…

Музычин разрешает ненадолго зайти на пункт обогрева, где есть свет и я могу записать фамилию своего собеседника.

Пункт обогрева — завешенный брезентом угол окопа. Горит свеча, тлеют в печурке багровые угли, в углублении земляной стены стоят пустые кружки и зеленый термос с чаем, пол застелен брезентом, есть даже скамья — доска на двух кирпичах.

Достаю блокнот, знакомимся. Рядовой Сергей Базанов, в армии служит второй год. Сергей греет возле печки руки, на вопросы отвечает откровенно, но скороговоркой. Спрашиваю о службе в Союзе и здесь. Без колебаний: здесь намного труднее, но зато интереснее. Получается едва ли не самое короткое мое афганское интервью. Базанов торопливо надевает двухпалые рукавицы, смотрит в сторону выхода:

— Бугорок один странный приметил, раньше его вроде не было, надо понаблюдать…

Пока я жил в этом приаэродромном лагере, произошел один связанный с почтой эпизод. Эпизод, пожалуй, рядовой, довольно типичный для военной лагерной жизни. Из-за этой типичности мне и захотелось вглядеться в него пристальней, как бы со стороны.

Почтовика из Союза не было уже третий день. Солдаты и офицеры даже перестали смотреть на небо: кроме белой мути над головой и едва различимых горных седловин по сторонам, ничего в вышине не просматривалось. На первых порах, правда, вслушивались: выйдет из палатки человек и замрет, прищурив глава. Потом безнадежно махнет рукой и поспешит на очередное построение. Летит почтовик или сидит на аэродроме, пусть он даже сквозь землю провалился, служба-то продолжается!

Бытовые трудности первых дней пребывания в незнакомых доселе местах понемногу утряслись. На пустыре за аэродромом встали ровные ряды палаток, задымили печные железные трубы, захлопотали повара у походных кухонь, машины-водовозки доставляли по утрам очищенную, профильтрованную воду, и скоро на вкопанном у штабной палатки столбе появился долгожданный зеленый ящик с прорезью. Полевая почта сделала то, что порою не под силу самому толковому лектору и даже иному приказу, — подняла настроение. Разве случайно именно в тот день, когда водрузили почтовый ящик, на вечерней прогулке впервые прозвучала разученная одним из подразделений звонкая строевая песня: «То ли дело под шатрами в поле лагерем стоять!»

А вот теперь погода вдруг испортилась, и прославившийся пунктуальностью своих рейсов почтовый самолет третий день сидит где-то весьма далеко.

Майор Николай Иванович Мамыкин не досадовал, понимал, что летчики не виноваты. Напротив, дай им «добро» на взлет — так рискнут и при нулевой видимости. Бодрую песню про шатры в поле Мамыкин тоже знал. Да и вообще считал, что, выбравши офицерскую службу, по домашнему уюту не плачут. А все же с каждым днем сильнее хочется хоть на часок завернуть под гарнизонные крыши, повидать сынишку, жену. Волнуются, наверное. Но здесь, в Афганистане, пока еще беспокойно. Все радости — письма из дома…

Мамыкин шел но палаточной улице, обходя весенние, черные от угольной пыли, радужные от пятен солярки лужи. На асфальтовой дороге отделение отрабатывало приемы с оружием. Видимо, учитывая погодные и почтовые трудности, занятием руководил великоватый для масштаба отделения начальник — заместитель командира батальона капитан Владимир Манюта. Покосившись на Мамыкина, капитан с прежней властностью, хотя и без особого воодушевления в голосе, продолжил привычный армейский речитатив:

— К оружию! Отставить. К оружию!..

Не только голос, но и могучая фигура подчеркивали его властность. Служебное рвение в Манюте заложено, похоже, с первых дней сознательной жизни, но в будни, без прыжков, марш-бросков и прочих десантных испытаний, маскируется самоиронией. Беззаботно счастливым за последнее время Мамыкин видел Владимира только дважды: тем вечером, когда лихо прибыли сюда, и в день, когда десантники под его началом устраивали для соседей и почетных гостей показательное занятие. Было это неподалеку от нынешнего импровизированного плаца — вон видна и трибуна, сколоченная умельцами для гостей. Мамыкин вкруговую перешел к трибуне, поднялся на ступени. Да, здесь «воевали», только площадка подраскисла, блестит лужами… Десантная элементарщина — безоружный на вооруженного, бой одного против двоих, троих, четверых — выглядела тогда неплохо.