Виктор Верстаков - Афганский дневник

Не так скоро, как собирался, но все же лечу на попутном вертолете в хозяйство, где служит мой первый афганский знакомый — майор Николай Иванович Мамыкин. Над аэродромом — низкие опасные облака. Вертолетчики прошмыгнули, но самолеты, в том числе почтовик из Союза, летят транзитом, мимо.

Поселился на этот раз не в палатке, а в приаэродромном бункере, в сырой комнатке с глухими бетонными стенами и дверью, выходящей на импровизированный асфальтовый плац. По плацу с утра до вечера маршируют в куртках и комбинезонах, строем и поодиночке неправдоподобно высокие, словно в удлиненном кадре телевизора, люди — наши воздушные десантники. Мамыкин, естественно, тоже десантник, замполит подразделения.

Вечером ездили с ним к афганским зенитчикам, к ужину вернуться не успели, пошли по расположению искать тыловика — уж он-то в любое время накормит. Если не считать отвоеванного у аэродромщиков бункера, все прочее в лагере напоминало другие палаточные гарнизоны. Разве что не татакал движок (снабжение энергией здесь централизованное), и среди этой непривычной тишины особенно громкой показалась донесшаяся вдруг разноголосица баянов. Было время вечерней прогулки, роты вышли каждая со своей музыкой.

— Архаровцы, Змеи Горынычи! — патетически воскликнул Мамыкин. — В Союзе от баяна, как от черта, открещивались, хотя он и положен по довольствию. А здесь под него чуть ли не строевой подготовкой занимаются!

Но интонация замполита была горделивой: играли и пели солдаты очень прилично, разве что репертуар был не совсем воздушно-десантный.

Майора Вячеслава Жукова встретили на переходе от аккумуляторной к временному складу имущества. Но уже стемнело, и разглядел я его только в бункере: одного примерно возраста с Мамыкиным — чуток за тридцать, слегка ссутулившийся от усталости и недосыпания, русый, голубоглазый. Жуков сел на кровать, снял фуражку, стало видно, что глаза воспалены от бессонницы.

— Ужином обеспечу, но сначала приглашаю в баню. Вечером для соседей раскочегарил, еще, кажется, не остыла.

Нам исключительно повезло: вода в Афганистане очень ценится и расходуется экономно, поэтому походные палаточные бани работают не сутками, а минутами.

Под крышей двухсекционной палатки висел густой пар, сквозь который нельзя было увидеть даже пальцы собственной вытянутой руки. Еле видимыми струйками сочилась из душа вода — теплая, горячая! Голые авиаторы (те самые соседи) проклинали погоду и возносили хвалу Жукову.

И было за что его превозносить. Если и ходишь не по асфальту, и ездишь не в метро, и твое рабочее место — не столик в конторе, даже не цех большого завода, а горные склоны, глинистые долины, окопы сторожевого охранения, тесные танковые башни и десантные отделения боевых машин пехоты, — тогда каждой клеткой кожи ощущаешь, как это прекрасно: пар, мыло, вода…

Потом до трех часов ночи ужинали, разговаривали и даже пели. Собралось человек пять, среди них капитан Владимир Манюта — парень под метр девяносто ростом, за восемьдесят килограммов весом, недавний командир роты, а сейчас заместитель командира батальона. Днем, когда мы с ним хотели проскочить на уазике к дальним постам и Мамыкин собрался послать с нами охрану, Владимир широким жестом остановил его: «Послушайте, автомат плюс мое личное присутствие — это с избытком». Родившуюся в прошлом году дочку назвал Викторией. Знакомясь, представился: «Капитан Владимир Манюта. Десантник». Своих солдат называет богатырями: за глаза — с горделивой серьезностью, в глаза — не без доли иронии: «Богатырь Дубков, перестаньте чесаться. Какой-то вы сегодня расхристанный… Моя помощь нужна?»

Тогда же на ужине познакомился еще с одним капитаном, жаль, не записал фамилии. Именно он в полночь принес гитару, честно предупредив. «Играть не умею, только учусь. Но две песни знаю почти до конца». Тоже проявил десантный характер: сбивался, путался, начинал сначала, но к трем часам ночи допел все же обе свои песни.

Ровно в три Мамыкин поднялся, взял автомат и фонарик, и мы шагнули в темноту. Водитель уазика рядовой Алеша Моисеев включил было фары, но Мамыкин жестко приказал:

— Выключи.

Ехали в непроглядной тьме. Сначала по разбитой колее, потом, срезая угол, по глубокому целинному снегу — здесь, в этой поднятой почти на две тысячи метров над уровнем моря долине, зимой вдоволь снега и холода.

Фигуры в белых маскхалатах вынырнули из темноты внезапно. Шофер еще не успел притормозить, как в распахнувшиеся дверцы хлынул морозный воздух, нацелились вороненые стволы автоматов. Мамыкин одобрительно хмыкнул, назвал пароль, внимательно выслушал отзыв, тронул водителя за плечо: