Александр Проханов - Пепел

Перед ним на склоне зеленела пустая жестяная баночка из-под «си-си». Это насторожило его. Кто-то прежде него лежал на этой вершине и, быть может, наблюдал за дуканом. Огляделся – окрестные холмы были пепельно-серые, безжизненные, и если кто-то находился до него на этом холме, то он сгорел, испарился, превратился в бесцветный пепел.

Острецов лежал, чувствуя, как нагревается его кровь, как начинают слезиться глаза от ровного слепящего света.

На дороге запылило. Поднимая высокий хвост пыли, похожий на комету, катил автобус. Разболтанный, шаткий, плотно набитый пассажирами, с притороченными на крыше тюками. Прокатил, не останавливаясь, мимо дукана. Острецов заметил сквозь пыльные окна бородачей в чалмах и круглые, покрытые паранджой женские головы. Звук мотора стих, пыль отлетела – и опять был жар; холм круглился под ним, как огромная печь, в которой горел огонь.

На дороге затрещало, и, наматывая на колеса клубок пыли, выбивая вверх косматый шлейф, появилась повозка с сидящим за рулем возницей и двумя женщинами в паранджах. Они притулились за его спиной. Повозка протрещала, не останавливаясь, и исчезла на белом проселке.

Опять было пусто, тихо, и Острецов, прижимаясь к земле, чувствовал, как солнце приблизилось к его затылку, жгло. Частички крови закипали, и в глазах закрутились два фиолетовых круга.

Из-за соседнего холма поднялось прозрачное облачко пыли. Показались овцы, маленькое пыльное стадо, изнывавшее от жажды. Стадо гнал пастушок, голоногий мальчик в яркой зеленой шапочке и длинной, не по росту, хламиде. Подгонял овец палкой, что-то неразборчиво, по-птичьи, чирикал. Подогнал овец к дукану, направил их в чахлый сад, и овцы ушли под деревья, где была зыбкая тень, и пахло водой из вырытого колодца.

Острецов оглядывался. Все было спокойно. Баночка «си-си» перестала внушать тревогу; и овцы среди деревьев, и пастушок в зеленой шапочке – все было безмятежно.

Показался солнечный клубочек пыли. На дороге возник ишачок, на котором восседал закутанный в накидку наездник в рыхлой черной чалме. Его черная борода была не видна, ибо он прикрывал лицо накидкой, заслоняясь от пыли, но Острецов узнал агента Али – его плотное с округлыми плечами тело, зеленоватую накидку и рыжего ишачка с нарядной ковровой попонкой. Ноги Али были вытянуты вперед, виднелись его чувяки с загнутыми вверх носками.

Наездник подъехал к дукану, соскочил с ослика, стал привязывать его к сухому безлистому дереву, и было видно, как ослик кивает головой, прижимает уши, тянет ноздрю туда, где в саду высилась земля от колодца.

Али отряхнул с себя пыль, поправил чалму и накидку и пошел к открытой двери дукана, где его никто не встречал, но было видно, что внутри кто-то находится. Перешагивая порог, нагнул в приветствии голову и приложил к груди ладонь, как если бы кто-то невидимый отвечал ему на приветствие. Этот кто-то был дуканщик, смуглолицый и сонный. Он целыми днями сидел в прохладной глубине дукана, пил чай и подходил к прилавку лишь тогда, когда перед дуканом останавливался грузовик или автобус. Тогда он клал перед бедняками пачку сигарет или жестяную баночку с напитком.

Острецов видел, как склоняется в поклоне голова Али в черной чалме, как он переступает порог, исчезая в глубине дукана, и его нога в чувяке на мгновение задержалась в воздухе.

Острецов еще ждал некоторое время, прислушиваясь. Жар был нестерпим. Казалось, нагретая солнцем черная чалма была сделана из раскаленного железа, а дыхание, исходившее из пересохшего рта, напоминало прозрачный огонь. Он почувствовал слабость, мгновенный обморок. Преодолевая его, стал подниматься, расправляя накидку, пряча под ней автомат и намявший бедро десантный нож. Начал спускаться по склону, перешагивая пустую зеленую баночку. Испытал мгновенную панику, дурное предчувствие. Подумал, что нужно повернуть назад, исчезнуть в холмах, выйти к проселку в условленном месте, где его подберет грузовичок с прапорщиком. Прогнал наваждение и, шурша по сухому склону, стал спускаться к дукану.

По мере приближения зрение его обострялось, он различал трещину в деревянной стене дукана, зеленую в переливах муху, севшую на ослиный бок, висевший над дверью бронзовый колокольчик, звеневший, когда дверь открывалась. Сейчас дверь была настежь открыта, и темный прохладный проем манил к себе, побуждая покинуть солнечное бесцветное пекло.

Острецов вошел, ожидая увидеть Али и дуканщика, приготовил для них любезное «салам» и душевный поклон, но дукан был пуст. Стояла замызганная скамеечка перед узорным столиком, на котором белел фарфоровый чайник и стояли две белые чашечки. Пестрела полосатая, спускавшаяся с потолка занавеска, за которой была тесная каморка. Обычно в ней проходили переговоры, и теперь там, по-видимому, укрылись Али и дуканщик. В глубине дукана была вторая дверь, открытая настежь, с ослепительным прямоугольником света, в котором виднелся сад, сонные овцы, прилегший под деревом пастушок.