Михаил Булавин - Боевой 19-й

— Товарищ командир, живой я, ей-право. Это я.

— А Зиновей Блинов? Где он? Что с йим? Живой, убит?

— Ранен, товарищ командир.

— Куда? Да говори же ты! Чего мы стоим здесь.. < Бежим к нему!

— В госпиталь сдал его.

— Бежим! Бежим же, черт возьми!

Устин едва поспевал за Паршиным.

В госпитале Паршин употребил всю свою силу убеждения, чтобы его с Устином допустили к раненому.

Зиновей увидел их, молча заулыбался. Паршин поднес пальцы к губам.

— Ни-ни!.. Ни слова. Я все знаю, — предупредил он, садясь на край койки.

И сколько тепла, дружеского участия увидел Устип во взгляде этого сурового человека! На щеках Зиновея пробился слабый румянец. Отделяя каждое слово, он тихо проговорил:

— Город... белые... займут... нас всех здесь... — Зиновей закрыл и открыл глаза.

— Ни-ни! Молчи, Зиновей. Город мы не отдадим. А ежели что случится, — он близко придвинулся к Зи-новею, — я сам с пулеметом встану у твоих дверей.

Попрощавшись с Зиновеем, Паршин и Устип узнали у врача, что рана Зиновея тяжелая, но опасаться за его жизнь оснований пока нет.

Уже стало темно, когда они вышли на улицу. В городе было пустынно. По улицам ходили патрули. В штабе укрепленного района Паршин получил распоряжение влиться со своей ротой в отряд военкомата.

В последние часы, готовясь к бою, не раз вспоминал Петр Паршин о боевых товарищах, о.раненом Зи-новее и белокурой подруге Наде. И не знал Паршин, что в тамбовском госпитале она умирает от ран, называя в бреду его имя. Не знал и Устин, что почти вслед за ним десятки километров провез казак в обозе истерзанную Наталью.

Мчалась к Дону на взмыленных конях шайка полковника Русецкого. Полковник вел казаков по степным яругам, объезжал города и большие села. Не было расчета встречаться с беспокойными селянами и делить с ними свою добычу. Ревниво оберегалось добро, все, что плохо лежало на пути, увлекала с собой конная лавина.

Сто пятьдесят плененных коней, десятки голов крупного рогатого скота, обоз с кожей, сукном, шелком гнала сотня домой. Будет праздник, будут песни.

В клубах пыли монотонно тарахтела обозная телега. Растерзанная, с потухшим взором выплаканных глаз, в каком-то одуряющем сне ехала на ней Наталья Пашкова. За неделю стремительного пути, измученная, она потеряла счет дням. Казак не отпускал ее от себя ни на шаг.

Когда же окончится эта бесконечная степь?! Есть же у морей берега, у рек истоки, устья, у лесов начало и конец. Где ж ее хоть смертный конец? И бездумно, словно в пустоту, смотрит вперед затуманенным взглядом Наталья. Солнце встает большое, розовое, катится палящее по синему своду и уходит холодно-багровое -за горизонт...

— Э-э! Баба-дура! — тронул Наталью концом ножен казак, который ее увез. — Аль не видишь?

— Господи! — вскрикнула Наталья. Она узнала родные места. Вот здесь, на этом перекрестке, она про* щалась с Устином, а на том холме ее схватил этот проклятый казак. Оттуда начался ее страшный путь.

— Пустите меня ко двору! — не своим голосом закричала Наталья. — Пустите за ради Христа!

Казак осклабился, трогая языком обветренные губы. Задыхаясь от рыданий, Наталья молила казаков:

— Родненькие вы мои!.. Золотые!.. Ну, пустите. .. Прошу вас!..

— Гуняев, брось ты ее к чертовой матери! — раздавались голоса.

— Что ты связался с нею?

Гуняев сверкнул глазами:

—- Не трожь!. *Моя она!

Кто-то отъехал в сторону и крикнул:

— Урядника Гуняева к пол-ков-ни-ку!

Гуняев ухмыльнулся и, отъезжая от телеги, бросил на ходу:

— Ладно. Снимите ее.

Наталью ссадили с телеги и оставили при дороге. Она не в силах была подняться. Ломило тело, ныли ноги, в ушах шумело. Ей никак не верилось, что она одна и что вокруг нее нет этих страшных людей. Уже смеркалось, когда крестьяне, возвращаясь с поля, привезли ее в родное село. И не успели Наталью ввести в хату, положить на скамью, как весть о ней обошла всю улицу. В хату набились бабы, ребятин1ки, пришли Натальины подруги, но никто не . мог найти слов утешения. Может быть, потому, что, опасаясь казаков, боялись громко выражать негодование, может быть, потому, что слишком ошеломило это дикое надругательство над женщиной-матерью.