Игорь Редин - Синий роман

Небо, наконец-то, разродилось дождём. Как там у Райнова? Нет ничего лучше плохой погоды. Дядю Богомила можно любить уже хотя бы за то, что он любит дождь. И не какой-то мистически-телевизионный, а самый обыкновенный серый дождь.

Определённо, определение, определяющее пределы запредельного, непременно устарело. Босая баба Яга – причёска от Зверева, прикид от Юдашкина, макияж чёрт знает от кого, но крутой – вошла, аккуратно поставила подле несуществующего, но горящего камина канистру с бензином и в рискованной близости от оной закурила. Я поздоровался.

– Здравствуй-здравствуй, болт ушастый, – улыбнулась она, отчего я понял: шутит.

– Чем обязан?

– Прикинь, у меня TVset нагнулся и не разгибается, – оказывается, арго распространился уже и на лексикон персонажей из русских народных сказок.

– Мастера вызови, – что-то подсказывало мне: если я стану её звать на "Вы", она меня непременно съест.

– Не идёт паразит. Боится.

– Чего?

– Что я его изнасилую, – она многозначительно сверкнула глазами.

Многозначительность была однозначной.

– Радоваться надо, – на вид ей было не больше тридцати. И то, при условии, что выглядит эта тридцатилетняя не старше двадцати пяти, – а он…

– Вот. И я о том же.

Я не знаю, кто явился инициатором, но процесс совокупления с представительницей сказочной интеллигенции я опущу. На дно. Словно якорь. Он по пояс погрузился в илистое дно и зацепился там за корягу. Осталось только рубить концы… дело сделано. Концы в воду.

Я закурил. Она включила телевизор. Регалии всех религий не омрачат моего чела. Я буддатеист и мне глубоко по барабану, что мой телевизор на девяносто девятом канале показывает демоническую ерунду вечно мокрых тряпок. Мне наплевать даже на то, что он вообще ничего кроме них не показывает. При других обстоятельствах я, точно истый православный христианин, вызвал бы телемастера. Но секс с босоногой последовательницей, почитательницей и послушивальницей Л. Агутина, раздвинул грани моего познания запредельного. Я даже не удивился тому, что

внезапно повалил снег. Ещё минуту назад шёл дождь, а теперь…

Если времена года сравнивать с фазами жизни, то, несомненно, зима – это смерть. И мне непонятна поэзия зимнего сада, в которой под снегом наслаждаются жизнью девяносто девять белых хризантем.

Присядь. В ногах нагроможденье звуков,

Наличие столбов и хризантем,

Антенн,

приемщиц слухов.

Расслабуха потребна всем.

Вас потревожили не зря. Трамвая ради,

Скажите, сколько нужно хризантем,

Чтобы узнать об этой бляди,

Как можно меньше или не знать совсем?

Узнать – не больше, чем уйти.

Уйти – не больше, чем расстаться.

Но если довести, так может статься,

Что стану я кусаться

Или уйду совсем

В отвесное цветенье хризантем.

Мой хризантем поник, но я совсем не злой.

Не нужно для него искать стакан с водой.

Отсутствие воды приводит к размышленьям

О бренности трудов и праздности побед.

Сосед,

Привыкший мирно, по теченью,

Стоит и не поймет, в чем корень его бед.

Обед.

Кусок ржаного хлеба,

Стакан тягучего и сладкого вина.

И все бы в этом мире… Но какого хрена

Отсутствует вода.

Вот так всегда.

Отсутствие волос, наличие проблем

Восполнится цветеньем хризантем.

Последний штрих от хризантем –

Там нет проблем.

И действительно, какие могут быть проблемы? Водно-хризантемное пространство исключительно белого цвета, пустив под палящим солнцем корни в землю, просто стало снегом. Завтра или через неделю он превратится в воду и, оставив цветы умирать, устремится к моему морю. Любовь снега недолговечна. Как утро в Сан-Франциско.

Оно звучит мягкой навязчивой мелодией в моей голове. Хотя, на самом деле, это надрывается мой старенький кассетник: "San-Francisco morning…"

Даже если бы Joe Sample написал только эту песню, ему можно было бы…

– Выключи, – прервала мою хвалебную песнь сказочная женщина, – мешаешь.

– Чему? – я вошёл в комнату.

– Смотри, – сказала она и уставилась в рабочую сторону кинескопа.

Изменения были заметны невооружённым глазом. Несмотря на то, что в рамках девяносто девятого канала дождь по-прежнему лил, как из ведра, в кадре появилась радуга. Она окрасила безмолвное тряпьё в семь нот (каждый охотник желтый, зелёный, где сидит фазан), воскресив его из бесцветной печальной обыденности.

– Что это означает? – я никак не мог понять намёка, посылаемого мне телевизором.