Евгений Марков - Чернозёмные поля

— А Овчинников богат?

— Те, барышня, сказывают, страсть богаты!

— Ну вот видишь, я знаю, что к нам не ездят бедные.

— Вот что, барышня миленькая, вы не выходите за Протасьева, с ним плохое будет вам житьё…

— Отчего плохое, Маша, почём ты знаешь?

— Да уж знаю, барышня; сказать только вам этого нельзя. Вы мамаше скажете, а мамаша браниться будут. Что ты, скажут, дура, барышне набрехала!

— Маша, голубчик, непременно скажи! — с увлечением приставал Лида, хватая Машу обеими руками за плечи и умильно смотря ей в глаза. — Ты думаешь, я уж ничего не понимаю; я, право, всё знаю, Маша, что и ты знаешь. Ведь у нас в институте обо всём, Маша, говорят… Ты не думай, что там какие-нибудь деточки крошечные. Там, Маша, мне обо всём рассказали, право. А маме я разве передавала когда-нибудь? Я маме всё равно ничего не скажу.

— Сударушек, барышня, у него больно много! — укоризненно объявила Маша.

— Каких это сударушек, Маша?

— А таких-то самых… не знаете! То бывает жена родная, а то холодная…

— А Овчинников, Маша? — помолчав, спросила Лида.

— Про тех не знаю, барышня. Чего не знаю, зачем говорить? А про этого лысого верное знаю. Наша ж Матрёнка Долгун у него теперь в любовницах живёт.

— В любовницах? А хорошенькая она, Маша?

— Какая там красота! Известно, мужичка. Порфирыча дочь; что вот Леверьян, столяр молодой, приходил, так его сестра родная. У него там и окромя Матрёнки есть, разные понабраты, кто откуда. Немка тоже есть с Москвы.

— А хорошенькая? Ты её видала? — с живым интересом спрашивала Лида. — Лучше меня, Маша?

— Что это вы, барышня, несодейное говорите! — не на шутку обиделась Маша. — Эдакую дрянь до с собой-таки можно равнять! Мне на что её глядеть? Провались она себе, подлая, и с немечеством своим.

Выйдет бедная Лида из своей комнаты часам к двум, не раньше, как уж завтракать станут подавать. Татьяна Сергеевна с m-lle Трюше сидят в диванной. Татьяна Сергеевна вышивает углы на батистовых платках Лидочки, m-lle Трюше с неразлучным frivolité в своих маленьких, проворных руках. Идёт немолчная французская болтовня. Говорливая, как колесо прялки, весёлая француженка неистощима на беседу; словно разгонистые страницы модного французского романа, перелистывается один рассказ за другим, один пустее другого, один ненужнее другого, и все словно интересные, словно действительно кому-то нужные. Рассказываются с точностью хроники, с подробностью дневника, все события жизни не только тех семейств, в которых жила неистощимая француженка, но даже и всех знакомых этих семейств и знакомых этих знакомых, словно в мозгу m-lle Трюше был устроен самый чувствительный и быстрый фотографический аппарат, непрерывно действующий каждую секунду её многоопытной жизни и снабдивший её навеки безошибочными снимками всех встреченных ею событий, лиц и речей. Заберётся Лидочка к окну на мягкую козетку с ногами, возьмёт тоже в руки какое-нибудь вышивание, но не столько работает и не столько слушает m-lle Трюше, сколько взглядывает поминутно в окно. Не случится ли чего-нибудь на дворе? Не подъедет ли кто-нибудь, не проедет ли?

— Мама, слышишь колокольчик! — вдруг вскочит она, вся оживляясь. — Должно быть, к нам кто-нибудь.

— Нет, Лидок, это рабочим к обеду звонят, — успокоит её Татьяна Сергеевна, не отрываясь от своего вышивания.

Лидочка опять погрузится в зевоту и уныние. Как нарочно, на дворе не происходит ничего. Стоят какие-то мужицкие сани у конюшни; запряжённая в них лошадь жуёт из других саней ржаную солому. Людей никого. Даже собак не видно, все греются на соломе за кухней. Может быть, по дороге что-нибудь увидишь? Глядит Лида на дорогу и за дорогу, туда, где синеет на горизонте их лес. Гости всегда показываются прежде всего из лесу. И там никого. Вот наконец что-то зачернело недалеко от леса. Кажется, экипаж. Что-то большое и очень чёрное. Лида торопливо вскакивает коленами на кушетку и пристывает к стеклу.

— Что это ты смотришь, Лида? — спрашивает мать.

— Так, мамочка. Мне кажется, какой-то экипаж показался из лесу.

— Не думаю, дружок, кому теперь ехать?

— Нет, право, мамочка, как будто экипаж. Верно, возок… Может быть, баронесса. Она, кажется, хотела у нас быть эти дни.

— Помилуй, мой друг, баронесса до первого числа пробудет в Москве. Её ждут только на будущей неделе.

— Вот если бы Протасьев! Как бы я была рада! — говорила Лида словно сама себе, нетерпеливо вглядываясь в даль. — Он всегда умеет развеселить. Такой интересный в обществе, без него скука просто.