Уильям Фолкнер - Святилище

Мисс Дженни, наклонив голову, взглянула на Хореса поверх очков.

— Я вот что скажу тебе, родитель — это странное существо, но позвольте только мужчине вмешаться в дела женщины, которая ему не родня… Почему это мужчины думают, что женщины, с которыми они сочетаются браком или порождают на свет, еще могут дурно повести себя, но все прочие стремятся к этому?

— Да, — сказал Хорес, — и, слава Богу, она не моя плоть и кровь. Я могу примириться с тем, что иной раз она может столкнуться с негодяем, но только представить, что она в любой миг может увлечься дураком…

— Ну и что же ты намерен предпринять? Устроить полицейскую облаву?

— Я намерен сделать то, что сказала та женщина, надо провести закон, обязывающий всех стрелять в любого человека моложе пятидесяти, который гонит виски, или покупает его, или продает, или думает о нем… Негодяй — еще полбеды, но только представить, что она столкнется с дураком…

Хорес вернулся в город. Ночь была теплой, темноту наполняло пение цикад. В доме у него была кровать, один стул и письменный стол, на котором было расстелено полотенце, где лежали щетки, часы, трубка, кисет с табаком и приставленная к книге фотография падчерицы, Маленькой Белл. Глянцевая поверхность отсвечивала. Хорес стал передвигать фотографию, пока изображение не проступило отчетливо. Он стоял перед ней, глядя на нежное, непроницаемое лицо, вполоборота смотрящее с мертвого картона на что-то за его плечом. Вспоминал виноградную беседку в Кинстоне, летние сумерки и приглушенные голоса, угасающие в молчании, когда приближался он, не представляющий им помехи, значащий для нее меньше, чем помеха, Господи Боже; угасающие в легком шелесте ее белого платья, в еле слышном тревожном шорохе грудей этого необычного маленького существа, порожденного не им и пронизанного какой-то страстной привязанностью к цветущим гроздьям.

Внезапно Хорес шевельнулся. И фотография, словно сама собой, съехала, скользнув по книге. Изображение расплылось в световом пятне, словно нечто знакомое, видимое сквозь взбаламученную, но чистую воду; с каким-то спокойным ужасом и отчаянием он смотрел на знакомый образ, на лицо, внезапно закореневшее в грехе больше, чем когда-либо закоренеет он сам, скорее туманное, чем нежное, на глаза, скорее скрытные, чем мягкие. Потянувшись к фотографии, он уронил ее плашмя на стол; и вновь лицо с застывшим изгибом подкрашенных губ глядело задумчиво и ласково, разглядывая что-то за его плечом. Он лежал в постели одетый, не выключая свет, пока не услышал, как часы на здании суда пробили три. Тогда, сунув в карман часы и кисет, вышел из дома.

Железнодорожная станция находилась в трех четвертях мили. Зал ожидания освещала единственная тусклая лампочка. Там не было никого, кроме мужчины в комбинезоне, храпящего на скамье, подложив под голову пиджак, и женщины в ситцевом платье, выцветшей шали и новой, с жесткими увядающими цветами шляпке, сидящей на голове прямо и неуклюже. Голова свешивалась на грудь; женщина, должно быть, спала; руки ее были сложены на бумажном свертке, лежащем на коленях, возле ног стоял плетеный чемодан. И только здесь Хорес обнаружил, что забыл трубку.

Он бродил взад-вперед по усеянной пеплом полосе отчуждения, пока не подошел поезд. Мужчина и женщина сели в него, у мужчины в руках был измятый пиджак, у женщины — сверток и чемодан. Хорес последовал за ними в вагон без спальных мест, наполненный храпом, телами людей, наполовину сползших в проход, будто после мгновенной насильственной смерти, головы их с разинутыми ртами были запрокинуты, горла круто выгибались, словно в ожидании удара ножом.

Он задремал. Поезд громыхал, останавливался, дергался. Хорес просыпался и снова погружался в дрему. Кто-то встряхнул его, и он проснулся в бледно-желтом свете зари среди небритых отекших лиц, слегка окрашенных словно бы далеким, угасающим заревом жертвенного костра, помигивающих тусклыми глазами, в которые темными, таинственными волнами возвращалось сознание. Он сошел, позавтракал и, пересев на другой поезд, оказался в вагоне, где отчаянно вопил ребенок, Хорес шел в спертом аммиачном запахе, хрустя разбросанной по полу ореховой скорлупой, пока не нашел место рядом с одним мужчиной. Минуту спустя мужчина нагнулся и сплюнул между колен табачную жвачку. Хорес быстро поднялся и пошел в вагон для курящих. Там тоже было негде сесть, дверь в отделение для негров была распахнута. Стоя в проходе, он глядел в сужавшийся коридор сидений, обитых зеленым плюшем, над их спинками раскачивались в унисон пушечные ядра в шляпах. Взрывы голосов и смеха непрестанно колебали голубой, едкий воздух, окружающий белых людей, плюющих в проход.