Стивен Спендер - Храм

Наутро они выехали поездом из Кельна в Бинген-на-Рейне. Оставив вещи в тамошней гостинице, они прогулялись до дороги, тянувшейся по берегу реки. Вечерело. Сзади, из ресторанов и Weinstübe [22] Распивочных (нем.). маленького городка, доносились голоса поющих немцев. Повсюду загорались огни. Дома Бингена, раскинувшегося позади, на склоне холма, казались вырезанными из картона. Из ресторана, где отмечали какое-то торжество, доносился звон бокалов. Рядом таинственно двигались фигуры, то замиравшие на месте, то шевелившиеся, то замиравшие вновь — мужчина с женщиной, двое мужчин, мужчина, женщина, одна, потом не одна, — смотревшие на противоположный берег Рейна, где высились горы. Пол ощущал в воздухе прохладу конца лета 1929 года.

— Смотри, Пол.

Взволнованный Иоахимовой целеустремленностью, Пол посмотрел на мальчишку, рядом с которым стоял Иоахим. В отличие от вчерашнего, на этом, сегодняшнем, была баварская Wandervogel [23] Походная (нем.). экипировка: кожаные брюки до колен, вышитая рубашка с расстегнутым воротом, куртка, зеленая, как охотничья одежда, поясок с вышитыми на нем оленями, с обоих концов прикрепленный к лямкам кожаных подтяжек.

— Не доверяю я ему, — сказал Пол.

— Он тебе не нравится?

— Нет.

Иоахим казался довольным. Мальчишка обернулся, и Пол признал:

— Он красив.

— Хочешь сигарету, Пол?

— Да, пожалуйста.

Иоахим дал Полу сигарету. Потом он предложил сигарету мальчишке, который принял ее — скорее благосклонно, чем благодарно.

Иоахим заговорил с мальчишкой. Звали его Генрихом. Иоахим сказал:

— Мы собираемся поесть и выпить, Генрих. Не присоединишься к нам?

— Gern… охотно.

Все трое поднялись мимо деревеньки по склону холма в ресторан со столиками на свежем воздухе, откуда видны были чувственно-смутные вечерние очертания реки и гор.

Полу Иоахимовы ходы казались уже такими же знакомыми, как дебютные ходы шахматной партии. В них было очарование, которое возбуждало Пола так, словно Иоахим разыгрывал этот спектакль, дабы его позабавить. Пол был идеальным зрителем, коего Иоахим привел с собой, чтобы он посмотрел представление.

Вечер все еще был достаточно теплый, чтобы приятно было есть под открытым небом. Пол ел молча, наблюдая за Генрихом и за тем, как наблюдает за Генрихом Иоахим. У мальчишки были длинные белокурые волосы, зачесанные назад у висков и кудрями ниспадавшие на лоб и уши, как будто их развевал легкий ветерок. У него был очень светлый цвет лица. Кожа ничуть не загрубела на солнце, а была цвета алебастра, на который также походила гладкостью. Лицо выражало сладострастное нетерпение, постоянное ожидание, которое могло бы показаться поэтичным, не будь в нем чего-то мелочного. Губы были пухлые. Некую сверхутонченность ноздрей подчеркивали глаза, которые казались узко сфокусированными, близко посаженными, как у маленькой дикой кошки. Именно эти глаза с их довольно жестоким взглядом сразу же вызвали у Пола неприязнь к мальчишке.

— Откуда ты? — спросил мальчишку Иоахим.

— Из Баварии.

Он назвал деревню и поведал, сколько раз побывал в Мюнхене. На все вопросы Иоахима он отвечал так быстро, добродушно и спокойно, словно уста его были крошечным охотничьим рожком, игравшим затаенную мелодию. И все же была некая едва уловимая, наивная неуверенность в том, как он подыскивал самый удачный ответ на заданный вопрос. Когда Генрих говорил, Пол смотрел на его лицо и представлял себе фотографию, на которой за внешним сходством кроется едва заметное второе сходство, более точное. На этом втором, призрачном портрете Генриха был некий скучный старик, обычный плутоватый сельский житель. Пол заметил, что когда Генрих говорит, он неизменно отводит взгляд от Иоахима и, пока не договорит, всматривается вдаль, словно в собственные грезы, а потом тотчас же, минуя Пола, вновь переводит взгляд на Иоахима.

— Что ты делаешь здесь, на Рейне? — спросил Иоахим.

— Странствую.

— Ах, странствуешь! Зачем же ты уехал из Баварии? У тебя там была работа?

— Да, я работал в магазине, торговал всякими пустяками, необходимыми деревенским жителям, — сказал он, и в голосе его послышался намек на некоторую неприязнь к этим простым крестьянам. — Моя милая, милая мама была женщиной болезненной, вот мне и приходилось зарабатывать, чтобы ее содержать… Видите ли, мама дороже мне всех на свете.

Он произнес это так, словно, будь то правда или нет, хотел в это верить. Помолчав, он взглянул на Иоахима, а потом, издав негромкий смешок, продолжал: