Стивен Спендер - Храм

— Иоахим не хочет быть торговцем кофе. Он сам мне это сказал.

— Тем хуже. Даже к кофе он не относится серьезно — к единственному приличному товару, который он продает, — а вы говорите! — Она осеклась, задумавшись о том, сколь ужасен Иоахим Ленц. — А эти фотографии! — воскликнула она и продолжила: — Я всегда думала, что английский поэт — ведь они, Englander, пишут такие изысканные стихи, ими так восхищаются в Гамбурге, — никогда не захочет встречаться с gemeine Leute — невоспитанными людьми. В Гамбурге мы считаем англичан такими чистыми, честными, такими достойными… влияние всегда исключительно положительное… поэтому вы можете понять, как я разочарована! Однако все это уже в прошлом. Вынуждена с огромным сожалением сообщить вам, что с будущей недели вы больше не сможете оставаться моим гостем. Это никак не связано с тем, о чем мы с вами говорили. Дело в том, что я должна принять других Gäste, которые займут все свободные комнаты. Собирателей художественных произведений из Дюссельдорфа. А после той страшной войны у нас не осталось прислуги для большого количества гостей, на всю уборку — только четыре горничных.

— Но Эрнст только сегодня ночью сказал, что я его гость, а не ваш. — Пол тотчас же пожалел о своих словах.

— Не Эрнст решает, кому гостить в этом доме. Он не понимает наших условий — его гости не такие, как мои гости, которые не причиняют всех этих неприятностей и не несут сюда с собой дурных влияний, как Иоахим Лени! — Внезапно она вновь заговорила другим тоном, довольно жалостным: — Простите, я совсем не спала. За всю ночь ни минутки. Сама не знаю, что я говорю, особенно на чужом языке. Извините меня за все, что я сказала. Когда я жила в Париже, по-французски я говорила, как по-немецки, да и английский знала хорошо, хотя и не так хорошо, как Эрнст.

— Вы очень добры. Каково бы ни было желание Эрнста, я согласен, что должен уехать. Я не хотел передавать вам его слова о том, что я его гость, то есть не ваш. Простите меня, пожалуйста.

— Прошу вас об одном одолжении, — сказала она, улыбнувшись, причем на сей раз уже дружелюбно. — Не говорите о нашей беседе Эрнсту. А не то все это валится на мою голову. Я не могу примириться с тем, что мы с ним ссоримся из-за вас. Думаю, вы ему нравитесь, правда нравитесь, правда.

— Тогда я скажу ему, что сам решил уехать. К тому же после всего, что вы наговорили, это чистая правда, но я не скажу, что это как-то связано с вами.

— У меня и в самом деле будут на следующей неделе трое гостей, — с некоторым пафосом сказала она и поднялась с таким усталым видом, точно готова была свалиться от слабости, устав даже сердиться. Потом, к его удивлению, она протянула ему руку.

— Ну, насовсем прощаться мы еще не должны, — сказала она так, словно именно к этому и стремилась, после чего спросила:

— А знаете, как называет вас Якоб, мой муж?

— Нет.

— «Der Engel!» Он называет вас «Der unschuldige Engel-länder» [6] Ангел… Невинный ангел-личанин. (нем.). , потому что, по его словам, у вас такой невинный вид. «Падший ангел», — смеюсь я ему в ответ. Но теперь я думаю, что пока еще только падающий. Однако, падая, не свалите заодно и моего сына. Он мальчик чистый.

Пол счел, что их разговор продлился достаточно долго для того, чтобы горничная успела убрать оставшуюся после завтрака посуду и привести в порядок постель. Однако гулять у озера ему уже расхотелось. Он возвратился к себе в комнату и написал длинное письмо Саймону Уилмоту.

В тот день Пол в первый раз оказался в Schwimmbad [7] Купальня (нем.). наедине с Иоахимом и Вилли. Эрнст все еще был на службе. Казалось, двое друзей рады возможности пообщаться с ним в отсутствие Эрнста. Они спросили Пола, как ему живется в резиденции Штокманов. Пол ответил, что дом, картины, обстановка и сад очень красивы. Вилли сказал:

— Да, все это очень хорошо, а кормят тебя нормально?

— Конечно.

Они рассмеялись.

— Мы всегда говорим, — сказал Иоахим, — что, если приходишь обедать к Штокманам, все подается на серебряном блюде, но еды на нем очень мало.

— Тебе понравилась Ханни? — спросил Вилли.

— Ханни? Кто это — Ханни?

— Разве ты не слышал, что мамашу Эрнста все зовут Ханни?

Иоахим сказал:

— Два года назад, когда мне было двадцать четыре, мы с Эрнстом очень дружили. Я постоянно ходил к нему домой, он постоянно ходил ко мне. Но вскоре Ханни решила, что я стою между нею и Эрнстом. Она ничего не сказала, но после этого Эрнст перестал приглашать меня к себе. Какое-то время Эрнст еще продолжал бывать в доме моих родителей, но потом вдруг стал отвечать отказом на все мои приглашения. Мы с Эрнстом перестали встречаться дома друг у друга. Потом, наконец, мы стали встречаться только в таких местах, как это, или в Санкт-Паули, а ведь ни его родители, ни мои отнюдь не хотели, чтобы мы туда ездили. Сдается мне, меньше всего они хотели бы, чтобы мы встречались именно там.