Ливиу Ребряну - Ион

— В воскресенье, как он уедет, я приду, знай!.. Слышишь?

Она молчала.

— Выдь во двор! Слышишь?.. Обязательно выйди, а то…

Флорика все молчала.

— С того дня мы с тобой по-людски ни словечком не обмолвились… Не могу я так больше…

— Если Джеордже узнает, убьет нас, — чуть слышно сказала Флорика, не глядя на него.

Ион скрипнул зубами, ее даже дрожь пробрала.

— Выходи, Флорика!.. Смотри, если не выйдешь, я…

В эту минуту они разом обратили глаза на Сависту, которая храпела с раскрытым ртом и по временам сглатывала. Они в страхе посмотрели на нее с каким-то недобрым предчувствием, но оно быстро прошло, как дурной сон.

— Спит, спит, — прошептала Флорика.

Сависта тяжело дышала. Пот ручьем струился у ней по вискам, по щекам. Рой мух с жужжаньем вился над ней…

Титу жадно глядел на трансильванскую землю, что бежала мимо, изгибалась, отставала, тянулась вдаль, опять приближалась… А поезд горделиво проходил мимо румынских сел, иные прорезывал, подобно беспощадному завоевателю, и лишь кое-где останавливался на миг; на остановках слышался отрывистый венгерский говор, — это подгоняли едущих крестьян или работников. Повсюду те же крестьяне, забитые, выносливые, терпеливые, — и на белесых дорогах, обок лошадок, усердно тянущих возы, и на желтеющих пашнях, взодранных их руками, орошенных их потом, и в нищих селах, из которых выжаты все соки. Всюду, где труд, там одни они. Потом пошли большие вокзалы, эти приемные городов, и крестьян уже не видно стало. Зато мелькали торопливые господа, шумливые, нетерпеливые, говорившие повелительно и только на чужом языке.

«Мы работаем для того, чтобы они пировали! — подумал Титу, задыхаясь от нараставшего в нем возмущения. — Вот иллюстрация нашего бесправия и угнетения!»

В Армадии иноплеменники были едва заметны среди множества румын. А при виде всех этих городов у Титу точно пелена спала с глаз, как когда-то в Гаргалэу, при виде окраинных лачужек. Они казались ему исполинскими гнездами врагов-трутней, вечно ненасытных, пожирающих плоды труда миллионов рабов вокруг.

В Клуже он пересел на другой поезд. Ему едва удалось взобраться в битком набитый вагон и поставить в коридоре чемодан. Засилье венгерской речи угнетало его.

У Титу было такое чувство, точно он попал в топь.

«Как хорошо, что я уезжаю… По крайней мере, хоть не буду постоянно видеть и слышать все эти возмутительные вещи!..»

Но в то же время ему было стыдно, что он бежит от борьбы. Он говорил себе, что честнее быть в гуще сражения, а не оставлять в хищных когтях тысячи униженных людей, не имеющих ни зашиты, ни надежды… Но как только он оглядывался вокруг, мужество покидало его, он начинал понимать, что для этой бесконечной войны требуются сильные, смелые, непримиримые воины, которые борются без раздумий и без устали. Крестьяне из Лушки… они выносят и побои, и унижения, и тюрьмы — и не сдаются…

Темнело. Поезд с грохотом мчался. По временам снопы искр рассыпались над черными полями, мерцая в воздухе, как звездный дождь… Титу, погруженный в мысли, вглядывался в темноту, припав лбом к поднятой раме окна. Встречный дымный ветер трепал ему волосы… В вагоне все утихомирились. Он был один в коридоре среди чемоданов. Ему захотелось есть, и он спохватился, что надо было закусить в Клуже, но там его ошеломили суматошная толчея и шум. Он достал из чемодана провизию, которую ему положили дома. Когда он сражался с жареной куриной ножкой, кондуктор, покончивший с проверкой билетов, пришел в коридор немножко отдохнуть и, увидя Титу за едой, по-венгерски пожелал ему приятного аппетита. Титу угрюмо ответил:

— Я не знаю венгерского…

Тогда кондуктор оглянулся по сторонам и, так как никого не было, прошептал:

— И я тоже румын, сударь!

Титу сразу просиял. Предложил ему жареной курятины, повторяя:

— Вы румын… и вы румын… пожалуйста, ешьте… так вы румын!..

И тут кондуктор поведал ему, что его зовут Штефан Попа, но что он переменил свое имя на Иштван Пап; с него это потребовали, когда брали на службу, женат он на венгерке, и у них восемь человек детей, вот и приходится ему плясать под чужую дудку, чтобы не остаться без работы.

«Значит, тот, кто хочет вырваться из рабства в селе, должен порабощать свою душу в городе, и сам, в свою очередь, становится опасностью для рабов, которые его породили! — подумал Титу, оставшись один. — Тот, кто порывает с селом, неизбежно попадает к ним в сети…»

Он заснул на чемодане, измученный не столько усталостью, сколько размышлениями… Проснулся он от боли в спине. Солнце светило как-то грустно. А поезд все грохотал и грохотал…