Фрэнк Норрис - Спрут

Внезапно напряжение ослабилось. Вскрикнув и как-то странно дернув рукой, Ванами очнулся.

— Господи! — воскликнул он. — Да что это? Как же я посмею? Что все это означает? Порой я прихожу в ужас, а порой переполняюсь нежностью и радостью, каких не испытывал с самой ее смерти. Все это недоступно пониманию! Как мне объяснить тебе то, что происходит, когда я взываю к ней в ночи, и во мраке возникает трепет — слабый, отдаленный, невидимый, — неосязаемое, едва уловимое движенье? Нечто недосягаемое зрению и слуху, познаваемое лишь каким-то шестым чувством. Послушай, вот на что это похоже: на ферме Кьен-Сабе мы всю прошлую неделю засевали зерном поля. Сейчас зерно лежит глубоко упрятанное, погребенное во мраке, в темных глубинах, под комьями земли. Можешь ты представить себе первое, изначальное шевеление, которое, должно быть, после сева возникает в пшеничном зерне, когда оно, слепое и глухое, откликнется из темных недр земли на зов солнца — самый первый позыв к переходу от покоя к движению еще задолго до того, как появятся малейшие признаки физических изменений, задолго до того, как микроскоп впервые сможет уловить хотя бы крошечный сдвиг, — когда натянется впервые рубашка зерна, в предчувствии жизни? Ну так вот, это столь же неуловимо.

Он снова замолчал, погруженный в свои мысли, а потом невнятно пробормотал:

— То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет… а она, моя Анжела, умерла.

— А ты не ошибаешься? — сказал Пресли. — У тебя не было сомнений, что что-то действительно произошло? Воображение может иной раз сыграть с человеком странную штуку, да и обстановка была соответствующая. Ведь, согласись, немыслимо, чтобы произошло нечто подобное! Да ты и сам говоришь, что ничего не видел, ничего не слышал.

— Я верю, — ответил Ванами, — в то, что существует на свете шестое чувство, или, вернее, целая система иных, не имеющих названия чувств, недоступных нашему пониманию. Людям, долго живущим в одиночестве, близко к природе, знакомы такие ощущения. Быть может, это нечто такое, без чего не может существовать никакая жизнь, нечто роднящее нас с растениями и животными. То же, что заставляет птиц улетать на юг задолго до наступления холодов, побуждает и пшеничное зерно пробиваться наверх, навстречу солнцу. И это чувство никогда не обманывает. Зрение и слух могут обмануть, что же касается шестого чувства, то оно действует безошибочно, на него можно положиться полностью. Да, я ничего не слышу в монастырском саду. Ничего не вижу, ни с чем не прихожу в соприкосновение, и тем не менее у меня нет никаких сомнений.

Пресли спросил в некоторой нерешительности:

— А в сад ты снова пойдешь? Чтобы еще раз проверить?

— Не знаю.

— Странная история, — растерянно проговорил Пресли.

Ванами откинулся на спинку стула, и взгляд его снова стал отсутствующим.

— Странная история, — тихо повторил он.

Наступило долгое молчание. Ни один из двоих не нарушал его, даже не пошевельнулся. Здесь, в этом старинном, отживающем свой век городке, погруженном в полуденную дрему, опаленном зноем, покинутом, забытом, изнывающем под раскаленным солнцем, эти два странных человека: один — поэт от природы, другой — потому что сам себя вышколил, оба — не нашедшие на переломе столетья своего места в жизни, мечтатели, витающие где-то в прошлом, мятущиеся души, вслепую нащупывающие свой путь к познанию незнаемого, сидели над пустыми стаканами, безмолвные среди сгустившегося вокруг них безмолвия, слыша лишь воркованье голубей, да жужжанье пчел, в тишине столь глубокой, что до них временами отчетливо доносилось пыхтенье паровоза, маневрировавшего на станции в Боннвиле.

Безусловно, именно этот бьющий по нервам звук и вывел наконец Пресли из оцепенения. Друзья поднялись; тут же к столику подошел заспанный Солотари, они расплатились и вышли на жару и слепящий свет улиц. Вскоре они оставили городок позади и зашагали по дороге, ведущей на север мимо Дайкова хмельника. Их путь лежал к холмам в северо-восточной части Кьен-Сабе. Именно во время такой вот прогулки Пресли повстречал в прошлый раз Ванами с его отарой. Этот кружной путь Пресли очень любил, и ему хотелось, чтобы и Ванами он понравился.

Однако вскоре после того, как они покинули Гвадалахару, дорога привела их к участку, который недавно купил Дайк и где он теперь намеревался собирать небывалые урожаи хмеля. Поблизости виднелся и домик Дайка, очень уютный, белый, с зелеными ставнями и просторными верандами. Рядом с ним стояли два вместительных сарая, — правда, еще не совсем законченные, — предназначавшиеся для сушки и хранения хмеля. Все вокруг говорило о том, что бывший машинист успел немало потрудиться. Почва была заботливо возделана, повсюду в несметном количестве торчали высокие жерди, соединенные между собой путаницей проволок и шпагата. Пройдя чуть подальше, у поворота дороги, они повстречались с самим Дайком, который вез еще один фургон жердей. Он был без пиджака, в рубашке с закатанными по локоть рукавами, его здоровенные волосатые руки покраснели на солнце и лоснились от пота. Громким, раскатистым голосом он кликнул своего работника и помогавшего ему мальчика, связывавших жерди, и отдал им какие-то распоряжения. Увидев Пресли и Ванами, он радостно с ними поздоровался, назвав «ребятами», и потребовал, чтобы они садились в фургон и ехали к нему в гости выпить по кружке пива. Его мать только накануне вернулась из Мерисвиля, куда ездила, чтобы подыскать для его малявки пансион получше; она очень обрадуется гостям. Кроме того, пусть Ванами посмотрит, как выросла малявка с тех пор, как он видел ее в последний раз; да он, наверное, ее и не узнает; а пиво с самого утра стоит на льду. Пресли с Ванами не могли отказаться.