Исаак Башевис-Зингер - Пена

— Куплю, куплю. Когда теперь увидимся?

— У меня только раз в две недели выходной.

— И когда теперь?

— В эту среду.

Они договорились о следующем свидании. Макс уже подал ей шляпу, но вдруг снова заключил девушку в объятия. Он целовал ее, и она отвечала на его поцелуи, что-то кричала, но он будто не слышал. Ее лицо раскраснелось, щеки стали влажны. Прижав ее к груди, Макс опять почувствовал желание и уверенность в своих силах.

— Приходи. Ты должна быть моей.

Ехать в субботу на дрожках Баша отказалась, а идти пешком ей было тяжело. Повиснув на руке Макса, она шла маленькими шажками и тараторила:

— Не буду я больше на них пахать! Господи, на что оно мне надо?

— Если хочешь, я тебе номер в гостинице сниму, и можешь больше у них вообще не показываться.

— Какой номер, что ты болтаешь? У меня же все вещи там. И они мне еще за полгода должны. А чего мне в гостинице-то сидеть? Я работать привыкла.

— Еще успеешь наработаться. Все будет хорошо. Главное, помни, ты теперь моя. Что скажу, то и будешь делать.

— Когда ты обратно, в эту Америку свою?

— Может, через несколько недель, может, месяцев.

— Ну, видать, судьба у меня такая. Всю ночь снилось что-то, ворочалась в постели с боку на бок. По субботам рано вставать не надо, а я в шесть утра поднялась. Боялась, тебе моя шляпа не понравится или еще что. Приворожил ты меня, что ли?

— Скажешь тоже, приворожил.

— Что теперь со мной будет? У меня бабушка говорила: «Берегись мужчин! Даже если мужчина твой лучший друг, он все равно тебе враг». Так и говорила, слово в слово.

— Поверь, есть у тебя один очень близкий друг.

— И кто же это? Мама в могиле давно. Отец, дай ему Бог здоровья, человек замкнутый, нелюдимый. У него слово — золото. Приезжаю на праздник — спрашивает: «Как поживаешь?» Еще ответить не успела, а он уже снова в Талмуд уткнулся. Ты не думай, я тоже не под забором родилась. Мой дед, реб Мордхеле, вот такой Талмуд изучал, со стол размером.

— Он тоже меламедом был?

— Нет, он взрослых парней учил, женихов…

Макс предполагал, что будет у Райзл в семь, но часы на ратуше показывали двадцать минут восьмого, а они с Башей еще и полпути не прошли. Ее шаги становились все медленней, лицо побледнело. Она дрожала, опираясь на его руку. Макс в который раз предлагал взять дрожки, но Баша твердила:

— У меня и без того грехов хватает…

Они замолчали и так, молча, шли до самой Гнойной. У Макса в голове роились мысли. Неужели Школьников и правда ему помог? Как «телеграмма», которую Макс послал Рашели, сняла с него проклятие? Он два года мучился, тратился на врачей, лекарства, курорты, но ничего не менялось. И вдруг появляется какая-то рыжая служанка и вмиг избавляет его от мучений. Значит, теперь он должен быть свободен.

Когда-то он думал, что, стоит ему освободиться от этой беды, как он станет счастливейшим человеком на свете. Но вот он бредет по варшавским улицам, тихий, грустный, задумчивый. Смотрит на запертые лавки, видит, как гуляют пары. Хасиды в атласных кафтанах, бархатных и меховых шапках идут, конечно, на дневную молитву в синагогу. За ними бегут кудрявые дети в сюртучках и шестиугольных ермолках. Солнце еще высоко, но уже по-вечернему слегка краснеет. На порогах сидят еврейки в чепцах и допотопных платьях и, покачивая длинными серьгами, рассказывают друг дружке всякие байки.

«Что же теперь будет? — вопрошал себя Макс. — Что будет с Рашелью? Что мне делать с Циреле?»

Неужели он и правда исцелился навсегда? А вдруг дьявол опять захочет сыграть с ним старую шутку?

Макс будто прислушивался к себе. Он говорил с Циреле и Башей о любви, но любит ли он их на самом деле? Разве можно любить сразу двух? Сейчас Циреле далеко, и он почти не помнит, как она выглядит. Его раздражает, что Баша молчит и еле идет. Повисла на нем, будто она его жена. Еще и познакомиться толком не успели, а у нее к нему уже целая куча претензий. Макс искоса посмотрел на девушку: она так же смущена и растеряна, как он. Опустила глаза, качается на высоких каблуках, и он еле тащит ее за собой.

Макс прекрасно понимал: из-за того, что он опаздывает к Райзл Затычке, беспокоиться нечего. Разве это не сущий пустяк по сравнению с тем, что с ним случилось? Зачем ему вообще эта Райзл? Он приехал в Варшаву нервы лечить, а не живым товаром торговать. Но такова его натура, он ненавидит опаздывать. Она ведь ужин приготовила. Наверно, ждет не дождется.

Когда дошли до конца Гнойной, Баша сказала: