Исаак Башевис-Зингер - Пена

— Все, дальше я одна. Мне только не хватает, чтобы нас вместе увидели.

— Ладно, тогда до свидания. В среду там же встретимся, у казармы. Захвати вещи, чтобы больше к хозяевам не возвращаться.

— И куда ты в среду меня денешь? Нет, уж лучше я у них послужу, пока в Америку не уедем.

— Хорошо.

— Ты сейчас куда?

Макс чуть не сказал: «К Райзл Затычке», но вовремя спохватился, что этого говорить не следует. Такие, как Баша, часто оказываются очень ревнивыми.

— Обратно в гостиницу.

— А третьей трапезы у тебя не будет?

— Перекушу где-нибудь.

— Сейчас старуха опять свою пластинку заведет. Если хоть на минуту опаздываю, с костями меня сожрать готова.

— Да плюнь ты на нее. Скоро станешь не меньшей госпожой, чем она…

Баша нахмурилась и недовольно скривила губы.

— Думаешь, она узнает?

— Никто ничего не узнает, не беспокойся.

— Ну, до свидания. Ей-богу, я не хотела, чтобы все так вышло. Честное слово…

Макс чмокнул ее в щечку. Баша с упреком посмотрела на него и повернула на Крохмальную, а Макс зашагал к Гжибовской. Он быстро шел, прикидывая, как сократить путь, чтобы оказаться возле двадцать третьего дома раньше Баши. Даже подумал, что надо бы взять дрожки, но их было не видно на субботней улице.

Макс почти бежал. Миновал Гнойную, вышел на Гжибовскую и повернул на Цеплую. Надо во что бы то ни стало опередить Башу, иначе придется ждать, чтобы ее пропустить. Если он столкнется с ней в воротах, все пропало… Оказавшись на Крохмальной, он посмотрел в ту сторону, откуда Баша должна была появиться, но не заметил ее среди людей, шедших по узким тротуарам.

Уже смеркалось, на часах почти девять. Он вошел в дом, взбежал по лестнице, у двери перевел дух и вытер пот со лба. Вдруг Максу пришло в голову, что он всю жизнь только и делает что ворует. Еще мальчишкой таскал деньги у родителей, а иногда и у чужих. Затем стал профессиональным вором. Потом начал красть любовь, или как там это называют. Всегда шел кривой дорожкой, врал, выкручивался, совращал женщин. Никогда не мог выйти из дому без опаски, что столкнется с кем-нибудь, с кем лучше не встречаться, или что его заметят в какой-нибудь не той компании. Рашель далеко не проста, она всегда видела его насквозь, наперед знала все его штучки, но он даже ее умудрялся обвести вокруг пальца. Его не тянуло налево, пока она была молода и красива, и все-таки он не мог обойтись без уверток и лжи, ведь старые любовные связи в один миг не разорвешь. Рашель помогала ему в бизнесе, но Макс постоянно проворачивал кое-какие делишки у нее за спиной, у него были банковские счета, о которых она не знала. Вот и сейчас. Недели не прошло, как он приехал в Варшаву, но уже такую кашу заварил, что попробуй теперь расхлебай. Вот он во всей красе, Макс Барабандер, чтоб его черти взяли!

Он постучался, и Райзл Затычка тут же открыла дверь.

— А я уже думала, не придешь.

— Вот он я.

— Входи. Все остыло давно.

Она привела его в гостиную, где стоял стол, накрытый на двух персон.

Видно, Райзл готовила в субботу. Пахло котлетами, щами из щавеля и молодой картошкой. Газовые лампы не горели, но закатное солнце бросало на стены пурпурные пятна света.

Черными глазами Райзл пристально посмотрела на Макса.

— Ну что, испортил ее?

Макс немного помолчал.

— С чего ты взяла?

— Она тебе лицо расцарапала. И пришел ты на два часа позже.

Он не ответил.

— Силой не годится, — задумчиво сказала Райзл.

— Я ей ничего дурного не сделал.

— Садись. Я пока света не зажигаю. Напротив синагогальный староста живет, его жена примчится, ругаться будет. Но скоро суббота кончится, тогда можно будет зажечь.

— Я могу и в темноте посидеть.

— Есть-то будешь? А Баша где?

— Домой пошла.

— Зря ты поспешил, — сказала Райзл заговорщицким тоном. — Она бы и так от тебя никуда не делась.

Он опять не ответил, и она ушла на кухню. Только сев на диван, Макс почувствовал, как он устал. Хотелось есть, но еще больше — спать. Он потянулся. Наверно, Райзл сейчас вернется. Но проходила минута за минутой, а она все не появлялась. Пурпурные пятна на стенах погасли, в комнате стало совсем темно.

Макс прикрыл глаза. Наверно, он задремал, потому что увидел, что сидит в тюрьме. Где он, в Буэнос-Айресе? Или это варшавский Арсенал? Были тут и другие заключенные. Он попытался с ними заговорить, чтобы по ответу — на польском или испанском — понять, где он очутился, но они хранили глубокое молчание. Вдруг откуда-то возникла старуха, в руках веревка, завязанная петлей. «Она что, вешать кого-то будет? — удивился Макс. — Разве женщина может быть палачом? Они же якобы милосердные…» Старуха подмигнула ему и помахала веревкой. Заключенные, не шевелясь, наблюдали за Максом. «Вот и конец пришел», — подумал он, начал читать «Шма Исроэл» [89] «Слушай, Израиль» ( др.-евр. ). Одна из важнейших молитв. и проснулся. Горели газовые светильники. Райзл успела принести две тарелки щей. Спросила: