Оскар Лутс - Осень

— Вот как?.. — Киппель вновь отхлебывает из своего стакана. — Стало быть, ему все же не повезло. Эта осень и тут тоже ломала… всех подряд, кто только на пути попадался.

— Да, — капитан Паавель подпирает рукой голову, — эта осень надломила и меня тоже, но… как говорится, велика милость Божия. Не исключено, что я все-таки еще раз поднимусь… нет, невысоко, но хотя бы так… до положения среднего гражданина своего государства.

Тарту, 1938

Хотя я приступаю к этой истории в разгар лета, что никоим образом не сочетается с ее названием, последнее не следует понимать буквально: у них, названий, может оказаться и какое-нибудь иное значение. И если в «Весне», первой книге этой серии повестей, действие начиналось не весной, а осенью, отчего же в таком случае не могут события последней книги «Осень» развиваться летом?

Когда в паунвереской приходской школе в прежнее доброе время Лесту называли маленький, наверное, говорившему и в голову не приходило, что этот мелкорослый мальчуган все же повзрослеет, станет выше, сделается мужчиной и с течением лет в его волосах появятся даже седые пряди. И более чем вероятно, что какой-нибудь из прежних школьных приятелей, который с ученических времен с ним не общался, пройдет теперь мимо него, как мимо совершенно чужого человека. Так обстоит дело со многими бывшими соучениками и соученицами; можно было бы даже сказать, что немного найдется таких одноклассников, которые сохраняют знакомство друг с другом до осени своей жизни; а тех, кто остаются друзьями до пожилого возраста, и того меньше. Этим распоряжается сама жизнь, к тому же приводят личные взаимоотношения, и удивляться тут, право же, нечему.

Леста уже давно более или менее известен в Эстонии как писатель, однако его имя было бы еще популярнее, имей он возможность всю энергию своей жизни и деятельности отдавать только литературе. Он и сам прекрасно видит и понимает, что плоды его писательских усилии зреют слишком медленно. А ведь он мог бы еще так много сказать! Временами Лесту даже охватывает ощущение, будто он еще и не начинал по-настоящему свою литературную работу, а лишь пробовал… кусочек отсюда, другой оттуда.

«Да-да-а, — с горечью рассуждает порой Леста, — кто мог бы что-то сделать, тот ничего не делает, а кому и сказать-то особенно нечего, тот знай распространяется».

И тут же начинает искать оправдание своей нерасторопности. Если он и виноват, то все же не во всем. Разве не находился он уже с ранней юности, так сказать, и путах каждодневной суеты? Разве же имел он когда-нибудь возможность сам направлять свою жизнь, как хотелось — ведь и у него, и у его близких то и дело готова была запылать крыша, была вечная нужда и спешка. Сколько он ни старался, ему все же далеко не всегда удавалось почесать там, где чешется.

Леста подпирает щеку рукой, думает. Признать ли, что жизнь не удалась и проходит впустую? Или сожалеть об этом немного рановато, ведь дни жизни есть еще и впереди… если не произойдет чего-нибудь непредвиденного Поди знай. Настроение то и дело меняется.

Леста все еще находится на должности с твердым жалованьем и знает, что не избавится от этого до своего смертного часа. Странно… Нет, теперь, в его возрасте, было бы просто ребячеством вынашивать мечту о том, что он когда-нибудь сможет в основу своей жизни положить литературу, это хрупкое — в условиях Эстонии — растение, на котором хотя и много шипов, но мало роз. Да, он и впрямь когда-то мечтал об этом, но те времена давно миновали.

Даже и семьи он себе не создал, он лишь удивляется «храбрости» Тали, Тоотса, Имелика и других школьных друзей, которые сделали этот шаг… не мудрствуя… словно так и должно быть. Он же, Леста, будто наблюдает жизнь в щелку зашторенного окна, смотрит, что снаружи происходит, чем заняты другие. Вот уже который год живет он в маленьком тихом домике среди сада, — жилье, которого он Бог знает как давно желал, и наконец все же нашел; временами Лесте кажется, будто он наколдовал его себе своими мечтаниями.

Домик состоит всего из двух комнаток, и все же Леста использует для жилья лишь одну. Другая задумана как гостиная, хотя в эту избушку чрезвычайно редко заглядывает какой-нибудь гость, — словно оказался тут по ошибке. Прибирать, отапливать и проветривать это непритязательное жилище приходит молчаливая старушка Анна, которая никогда не приносит сюда никаких новостей, которая вообще слова лишнего не вымолвит. Но иной раз все же, смахивая там и сям пыль или поливая цветы, она разговаривает сама с собою. Было бы странно даже и представить, чтобы за жилищем Лесты присматривало какое-нибудь иное существо, а не маленькая, сухонькая, несуетливая Анна.