Эдит Уортон - Избранное

— А как же доктор Карвер? Разве вы не боитесь доктора Карвера? Говорят, он тоже живет у Бленкеров?

— О, эта опасность миновала, — улыбнулась она. — Доктор Карвер — человек очень умный. Он ищет богатую жену, которая бы финансировала его затеи, а Медора служит просто хорошей рекламой в качестве неофита.

— Неофита? Чего?

— Всяких новых и безумных социальных реформ. Но. на мой взгляд, они интереснее, чем слепое подражание традициям — чужим традициям, — которое я наблюдаю среди наших друзей. Стоило ли открывать Америку лишь для того, чтоб превратить ее в точную копию другой страны? — Она с улыбкой посмотрела на него через стол. — Как вы думаете, стал бы Христофор Колумб брать на себя столь тяжкий труд ради того только, чтобы пойти в оперу с семейством Селфридж Мерри?

Арчер покраснел.

— А Бофорт… Ему вы это тоже говорите? — отрывисто спросил он.

— Я его давно не видела. Но раньше говорила, и он меня понимает.

— Ах, это как раз то, что я всегда вам твердил: мы вам не нравимся. А Бофорт нравится — потому что он так на нас не похож. — Арчер обвел взглядом пустую комнату, пустое взморье и безупречно белые деревенские домики, ровным рядом вытянувшиеся вдоль берега. — Мы невыносимо скучны. Мы лишены характера, разнообразия, красок. Не понимаю, почему вы не уезжаете назад?

Глаза ее потемнели, и он ждал негодующего ответа. Но она сидела молча, слозно обдумывая его замечание, и он испугался, как бы она не сказала, что и сама этого не понимает.

Наконец она проговорила:

— Думаю, что из-за вас.

Вряд ли можно было сделать признание более бесстрастно или тоном, который менее льстил бы тщеславию того, к кому оно относилось. Арчер покраснел до корней волос, но не смел ни шелохнуться, ни заговорить. Казалось, слова ее — какая-то редкостная бабочка, которая при малейшем движении встрепенется и улетит, но если ее не трогать, соберет вокруг себя всю стайку.

— Во всяком случае, — продолжала она, — именно вы помогли мне увидеть за этой скукой нечто столь тонкое, возвышенное и прекрасное, что многие вещи, которые я в другой своей жизни особенно ценила, кажутся мне по сравнению с этим дешевыми и ничтожными. Не знаю, как это лучше выразить, — сказала она, озабоченно нахмурив лоб, — но мне кажется, я никогда прежде не понимала, какой жестокостью, низостью и бесчестьем приходится порой платить за самые изысканные наслаждения.

«Изысканные наслаждения — о, они стоят того!» — чуть было не вырвалось у Арчера, но немая мольба в ее глазах помешала ему говорить.

— Я хочу быть абсолютно честной по отношению к вам и к самой себе, — продолжала она. — Я всегда надеялась, что рано или поздно мне представится возможность сказать вам, как вы мне помогли, что вы из меня сделали…

Арчер исподлобья смотрел на нее и наконец, рассмеявшись, прервал ее речь.

— А известно ли вам, что вы сделали из меня?

— Из вас? — спросила она, бледнея.

— Да. Ведь я — ваше произведение в гораздо большей степени, чем вы — мое. Я — человек, который женился на одной женщине, потому что так приказала ему другая.

Бледность ее на мгновение сменилась румянцем.

— Я думала… вы обещали… Вы не должны говорить мне об этом сегодня…

— Как это по-женски! Ни одна из вас не способна смотреть в глаза горькой правде!

— Неужели это горькая правда — для Мэй? — тихо промолвила она.

Стоя у окна, он барабанил пальцами по стеклу, каждой клеточкой ощущая проникновенную нежность, с которой она произнесла имя двоюродной сестры.

— Мы всегда должны помнить, что важны не слова, а дела. Разве вы сами не подали мне пример?

— Подал вам пример? — машинально повторил он, все еще не сводя безучастного взгляда с моря.

— А если нет, — продолжала она, с мучительной настойчивостью развивая свою мысль, — если не стоило отказываться от всего, чтобы избавить других от разочарования и горя, — тогда все, ради чего я вернулась домой, все, по сравнению с чем та моя жизнь казалась такой пустой и убогой, потому что там никто об этом не думает, значит, все это — фальшь и химера…

Он обернулся, не двигаясь с места.

— Ив этом случае ничто на свете не может помешать вам вернуться? — закончил он за нее.

В полном отчаянии она не спускала с него глаз.

— О, неужели и вправду ничто?

— Нет, если вы пожертвовали всем ради моего семейного счастья. Мое семейное счастье едва ли удержит вас здесь! — вне себя вскричал он и, так как она ничего не ответила, продолжал: — К чему все это? Благодаря вам я впервые в жизни смог хоть краем глаза увидеть настоящую жизнь, но вы тотчас же велели мне и дальше довольствоваться фальшью. Терпеть это — свыше сил человеческих… вот и все.