Илья Штемлер - Архив

— Обижусь, Софья, — обронил серьезно Гальперин. — Знаю, в чем ты можешь меня попрекнуть, знаю…

А случилось вот что…

Архив Городского суда затопило водой, ночью прорвало магистраль. И Управление не нашло иного выхода, как приказать Мирошуку приютить пострадавшие документы. Временно, пока откачают воду. Но верно говорят — нет ничего более постоянного, чем временное. Мирошук, испытывая страх за свою недавнюю невольную конфронтацию, не посмел перечить начальству и отдал указание Тимофеевой разместить пострадавшие документы. Та на дыбы! «Да вы что?! Только от хлебного точильщика избавились. Из последних сил поддерживаем режим в хранилище, а вы хотите завести плесень? Не говоря о том, что нет свободных площадей!» Мирошук не отступал. Но и Тимофеева не сдавалась, криком стояла на своем… А Управление наседало — гибнут документы. Тогда Тимофеева предложила свой вариант — разместить документы Городского суда в кладовой № 8 спецхрана. Там никого не бывает, все опломбировано, так что документы можно россыпью сложить в проходах. Но при одном условии — в спецхран завезут папки, что хранили в архиве Городского суда на высоких полатях, которые не пострадали от воды. А освободившиеся места используют под просушку поврежденных документов… «Иначе я категорически не согласна! — заявила Тимофеева. — Режим хранения нарушать не буду!» На том и порешили, хотя и предстояла двойная работа, но что поделаешь с этой психованой, в Управлении махнули рукой и дали добро, Уповая на то, что Городской суд — организация специфическая. Поднимут в своих камерах арестантиков — тех, кто пятнадцать суток отбывает, мается, — вмиг перекидают документы.

Не останься тогда Тимофеева одна, если поддержал бы ее Гальперин, то не пришлось бы распатронивать спецхран, одолели бы Управление.

— Ладно, Софья, — буркнул Гальперин. — Давай о другом. Что там с сундуком Колесникова? Надо с ним разобраться наконец… Там весьма любопытные документы. Если я тебе покажу, ты ахнешь. Только надо приглядеться, не фальшивые ли.

— Что за документы? — встрепенулась Тимофеева.

Гальперин помолчал — сказать, нет? Пока воздержится. Угораздило же его тогда поведать этому стервецу Брусницыну. Сейчас он погодит, не станет в колокола бухать.

— Позже, Софья, позже, — решил Гальперин.

— А что сундук? — проговорила Тимофеева. — Женя им занимается, сам по себе. Обнаружил письма художников-авангардистов… Я делаю вид, что не замечаю.

— И правильно. Раз не можешь через себя перешагнуть.

— Уйду на пенсию, пусть и делают что хотят, — Тимофеева поморщилась. Любое напоминание о злосчастном сундуке стоило ей нервов.

— Какая пенсия? Погляди на себя — кровь с молоком. А зубы вообще как у девчонки.

— Тебе завидно, — подхватила Тимофеева. — Что-то ты, Илья, и впрямь неважно выглядишь. Опять живешь, как студент в общежитии?

Гальперин нахмурился. На эту тему разговаривать не хотелось.

— Так мы ничего не решили? — он резко перевел разговор.

— Что решать? — ответила Тимофеева. — Выписывай дела этого… Янссона на себя. Я их и выдам. Или пусть Мирошук затребует на свою фамилию.

— Не Янссона, а Зотова, — поправил Гальперин. — Я тебе еще раз повторяю — не хотелось бы втягивать директора. Тот и так извелся от страха, а ты его на спецхран науськиваешь. Помрет ведь…

— Слышала уже, слышала, — Тимофеева поднялась. — Как угодно — вы с ним начальство, имеете власть над спецхраном… Тем более я уже сняла сигнализацию в восьмой кладовой, пока завезу документы из Городского суда.

— Вот и хорошо, — без особого воодушевления проговорил Гальперин.

Весь сыр-бор загорелся вчера, когда в кабинет Гальперина пришла Чемоданова. Ей нужны были документы Медицинского департамента, что попали вместе с делами Жандармского управления на специальное хранение сразу же после революции. Да так там и лежат, точно на дне океана. Каждый раз эта непоседа Чемоданова втягивала архив в какую-нибудь историю. Будь исследователь гражданином СССР, и то дело непростое, требуется запрос, разрешение Управления, нередко и согласие «компетентных» органов. А тут вообще — человек приехал из Швеции. Но Чемоданова не отступала К Мирошуку, небось, не пошла, знала, что при слове «спецхран» Мирошук становится невменяем. А может быть, и напрасно не пошла? В последнее время поведение директора стало непонятным. Ореол бунтаря, человека радикальных убеждений чем-то приглянулся директору. Он даже двигался по архиву как-то иначе, закинув голову и развернув плечи. Ступал твердо, горделиво, точно конь на выездке…