Халлдор Лакснесс - Салка Валка

Слова у Юкки не расходились с делом. Однажды утром, когда Салка Валка, быстро одевшись, спешила на пристань сушить рыбу, она увидела Юкки. Он сидел в кухне, мокрый от пота, лицо обсыпано табачной крошкой, подбородок черный, небритый — и с аппетитом хлебал кофе, закусывая его ржаным хлебом. Мать возилась с его заскорузлыми ботинками, она положила их размачивать в старую кадку. Женщина всячески старалась угодить Юкки, он так помог ей: за ночь перетрусил все сено, собрал и уложил под навес. После ночной работы Сигурлина была бодра и весела. Она довольно улыбалась, показывая остатки зубов. Губы у нее были еще полные, свежие и соблазнительные, тело не утратило упругости, несмотря на то, что зиму она провела в бдениях над больным ребенком, читая молитвы и баюкая его. Юкки следил за ней собачьим взглядом. Салка Валка прошла через кухню, встряхнула головой и, ни с кем не поздоровавшись, вышла, хлопнув дверью. Вечером со всей беспощадностью и непримиримостью молодости она призвала мать к ответу.

— Через год ты принесешь третьего ребенка, — сказала она. — Знаю, знаю, ты сейчас поспешишь заверить, что твои отношения с Юкки невинны в глазах господа бога и людей. Но хотела бы я знать, чем ты его будешь кормить, во что будешь одевать? Что скажут бог и люди на это? Кто поручится, что он не схватит какую-нибудь страшную болезнь в этом доме, по которому гуляют сквозняки и в который врывается дождь?

— Я вот смотрю на тебя, дорогая Салка, ты растешь, славу богу, здоровая.

— Да нас отослали бы опять на Север, и мы попали бы на иждивение прихода, если бы я не начала работать и зарабатывать на себя.

Сигурлина не была способна к словесному состязанию. Она сдалась. Поглядев на дочь, она вздохнула, и слезы покатились у нее из глаз.

— Я не узнаю тебя больше, дитя мое, — сказала она наконец. — Я даже не узнаю твоего голоса, в глазах у тебя появилось что-то злое, нехорошее. Вот ты осуждаешь меня, как будто я создала мир таким, какой он есть.

— Разве бог виноват в том, что ты вешаешься на шею любому мужику, стоит ему взглянуть на тебя?

— Бог руководит моей жизнью и моим сердцем, — смиренно ответила Сигурлина. — Он создал меня женщиной, и я не могу противиться своей природе. Если у меня рождается ребенок, то он появляется помимо моей воли и моего желания. Я покоряюсь воле господней и его разуму и рожаю своих детей без ропота. Пути господни неисповедимы, кто знает, нет ли великого смысла в том, что он разрешает появляться на свет детям бедняков? Только нам, простым грешникам, не дано знать этого смысла. И хотя отцы иногда уклоняются от содержания детей, бог по крайней мере вовремя убирает таких молодчиков с глаз долой, как, например, убрал с моего пути Стейнтора. И слава богу, Сальвор. Останься он здесь, наша жизнь превратилась бы в сплошной грех, для тебя не меньше, дорогая, чем для меня. Сейчас бог послал мне другого человека, богобоязненного, праведного, порядочного, который любит меня честной, благородной любовью. Ты можешь быть уверена, этот человек не обесчестит ни тебя, ни меня. У него есть клочок земли в долине, и, если будет на то воля божья, я пройду с ним рука об руку всю жизнь.

— Поздравляю тебя, — сказала девочка. — У него уши в струпьях, чесотка по всему телу, а зубы такие черные, будто всю жизнь он ел одну грязь.

— Придет и твой черед, Сальвор, дорогая. Рано или поздно придет, — сказала мать.

На этом закончился разговор между дочерью и матерью.

Летние дни шли своим чередом. С зеленью, голубым небом, прохладным ласковым ветерком. Скоро они миновали. А когда наступила осень и фьорд снова окутался привычной пеленой осеннего дождя, по поселку пронесся слух: Сигурлина из Марарбуда обручилась с Юкки из Квиума. На сей раз люди не видели в этой любви ничего греховного и достойного порицания. И хотя помолвка не была радужным исполнением всех сладостных, светлых мечтаний, вряд ли те, кто смотрел на этот союз с сожалением, был счастливее Сигурлины из Марарбуда.

Всякий, кто считает, что твердо стоит на ногах, должен быть осторожным, чтобы не оступиться. Однажды воскресным вечером в Армии состоялось торжественное собрание по весьма важному поводу. Здесь на самом почетном месте восседала Лина из Марарбуда, не умевшая держаться на льду и сторицей платившая за все радости, даруемые ей жизнью. Она пела чудесные духовные песни, сидя рядом с человеком, любившим ее чистой и благородной любовью и владевшим кусочком земли. С этого момента она попала в разряд женщин, взирающих на весь мир торжественно и гордо.