Халлдор Лакснесс - Салка Валка

— Ну, я пойду, — сказал он тихо. Он был очень бледен.

Она молчала и не двигалась с места.

— Я знаю, — сказал он, подходя к двери, — трудно быть человеком, но еще труднее приучить себя думать и чувствовать, как индивидуальная личность.

Она продолжала молчать.

— Просто непостижимо, что человек, созданный как индивидуальная личность, может потерпеть поражение или победить как масса. Есть только одна вещь, еще более непостижимая. Я имею в виду легенду о том, как Иисус Христос взял на себя грехи всего мира и победил — один во имя всех. Ну, я пошел.

— Иди, Али, — произнесла она с мольбой в голосе. Он надел кепку, закурил сигарету и протянул ей руку. Она поднялась и, глядя в пол, спросила:

— У тебя есть деньги на ночлег?

— Я остановился у товарища, — ответил он.

— Ах, вот как, ну хорошо. Спокойной ночи.

Но едва он скрылся за дверью, как она почувствовала, что не может не объяснить ему, во имя чего она живет, и она позвала его обратно.

— В чем дело? — спросил он.

— Деньги, которые имеются у человека, это не просто деньги, это нечто большее, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— За ними скрывается много лет, проведенных в заморских странах, в другой части света, среди дурных людей. Никто не знает, какие опасности сопровождают деньги, кроме тех, кто эти опасности пережил. Представь себе человека, которого никто не знает, у которого нет друзей, и даже если он умрет, никто не заметит его отсутствия. Допустим, что он не очень хороший человек. Но он не хуже других. Мы все далеко не образцовые, включая и тебя. Быть может, это зависит от того, что все мы, как ты говоришь, хотим жить для себя, своей собственной жизнью. Здесь утверждают, что он убил мою мать. Но это неправда. Это сделала я. Если б я продолжала ненавидеть его, она была бы жива. Она бы жила моей ненавистью. Да, я действительно ненавидела его. Я говорила ему об этом. Я говорила ему, что он сущий дьявол. Но он дал мне кольцо, дорогое кольцо. Это не просто кольцо. В нем как бы воплотилось все человеческое достоинство, много лет напряженного труда. Это было как жертвоприношение, о котором часто говорится в библии. Люди строят алтари и совершают жертвоприношения. Точно так он преподнес его мне. Это верно, что он пытался опозорить меня, когда я была еще ребенком, но я так и не решилась узнать, совершилось ли это. Однажды вечером ты стал смеяться надо мной, бросил мне в лицо оскорбление. Я убежала домой вся в слезах и сказала себе: будь что будет. Я буду принадлежать ему. Он не хуже Арнальдура. Он сильный, у него карие глаза, он так убедительно говорит. И может удивительно молчать. Так говорила я себе. Вначале он посеял во мне ненависть, но ему было суждено и вырвать ее. Да, Арнальдур, так это было. Потом я потеряла твою открытку. Может быть, я обронила ее умышленно. Он обнял меня, прижимал меня крепко, и, не приди моя мать, я уверена, он овладел бы мною. Я знаю, что разрешила бы ему это сделать. В эту минуту ничего на свете не существовало — только он да я. Потом он уехал, и моя мать должна была умереть. Она умерла. Когда я пришла ночью домой, я чувствовала себя убийцей и вором. Я увидела ее лежащей на песке в пасхальное утро, у нее во рту были водоросли. Я оплатила ее похороны. Это был мой первый долг. И хотя мне было очень жаль ее, я знаю, что буду ненавидеть ее до тех пор, пока я живу. И себя тоже…

Немного позже по поселку разнесся слух, что Арнальдур Бьернссон собирается уехать на Юг со следующим пароходом. «Красные» собрали небольшую сумму денег для него. Он не пришел попрощаться с Салкой Валкой. В воздухе чувствовалось приближение зимы.

Когда он пересекал пристань, собираясь сесть на пароход, к нему подбежал кривоногий мальчишка и окликнул его:

— Дяденька! Я должен тебе передать вот это. — И мальчишка протянул ему крошечный сверток, в котором мог поместиться разве наперсток.

— От кого? — спросил Арнальдур.

— Мне не разрешили говорить, — сказал мальчишка и исчез.

Мужской голос?

Разве это не удивительное совпадение: вновь наступила зима, хотя все в природе готовилось к весенней оттепели, — и вдруг опять зазвучал этот голос; а снизу, с берега, доносились удары молота. Чего стоит спрятанная где-то маленькая фотография в сравнении с этим голосом, так много значившим в детстве и потом забытым? И вдруг он зазвучал вновь.

Девушка стояла, растерявшись, все в ней трепетало; так содрогаются стены дома от мелодии, в которой растворилась повседневная действительность. Казалось, вот теперь все, ничего больше не нужно ждать; этот голос эхом отдавался в ударах ее сердца. А карие глаза впивались в нее, тяжелые, горящие, далекие от мира разума и мира фантазии. В литературе это именуется одержимостью. Но стоило ей заговорить с ним, как она поняла, что эти карие глаза ничем не отличались от любых других глаз… А может быть, она вообще все выдумала? Глупо связывать своеобразие их игры с теми удивительными мечтами, которые рождаются и расцветают в памяти, несмотря на соленую рыбу и хлеб, пение и политику. Эти глаза можно сравнить со стихотворением, которому недостает своеобразия. Но вот он явился сюда, этот человек, отчасти известный, частично незнакомый, как, впрочем, и все другие люди. Ей почему-то запомнилось, что он был выше других мужчин, а теперь она сомневалась, достигал ли его рост трех локтей. В конце концов, каково же было его лицо — поэтично-нежное или отталкивающее? Трудно представить более сильную голову, более широкий рот, более мощное темя — разве только у быка. Однако при ближайшем рассмотрении она поняла: этот человек был поэтично-нежным и отталкивающим только в ее воображении. Насколько жалкой оказывается подчас действительность в сравнении с нашими поэтическими фантазиями!