Халлдор Лакснесс - Салка Валка

— Но послушай, Свейн, — перебила его Салка Валка, — приводить примеры, делать сравнения! Мне кажется, ты просто за дурочку меня считаешь! Неужели ты думаешь, что я могу выступить против образованного человека с Юга? Я знала его, когда он был еще совсем маленьким. Он научил меня читать. Он был такой умный, говорил красиво, как по книге. Еще до конфирмации он сумел прочитать столько книг, сколько я не успела за всю свою жизнь.

— Умный? Этот размазня? — разозлился Аунгантир. — Ну и странные вещи происходят в этой стране: чем глупее и бесталаннее люди, тем громче кричат об их способностях и уме. Мальчишка, который пробирался по ночам в чужой дом и бегал за юбками, когда у него не было еще и пушка на подбородке, — он умный! Да он и воришка вдобавок! Мало того, что он таскал из лавки, он умудрялся еще забираться в отцовскую библиотеку и воровать оттуда книги.

— Меня не касается, — заявила Салка, — что он воровал из вашего дома, когда был мальчишкой, или кого он там преследовал по пятам в вашем доме. Я только сомневаюсь, чтобы он бегал за теми, кто не давал ему повода. Я знаю одно: глупо думать, что я могу тягаться с человеком, который учился в университетах и у нас на родине, и за границей. Вы просто хотите сделать из меня посмешище. Если ты, Свейн Паулссон, считаешь, что не сумеешь справиться, а Йохан Богесен — лучший оратор в нашем поселке — не собирается появиться на митинге, то я не вижу иного выхода, как просить учителя выступить с такой речью.

— Учителя! — воскликнул Свейн Паулссон. Пришла его очередь разозлиться. — Я думаю, Сальвор, что ты знаешь учителя но хуже меня. Слышала ты когда-нибудь, чтобы он говорил с увлечением, чувством? Я не стану отрицать, что у него есть некоторые способности, но это же человек без искры божьей. Когда произносишь речь, вовсе не обязательно без конца упоминать «Сагу о Стурлунгах» или «Турецкий разбой». [10] В 1627 году несколько турецких пиратских кораблей высадились в Исландии, ограбили население и увезли около пятисот человек, которых продали в рабство. Нужно придать своим словам больше жизни. Я всегда стараюсь придать всему, что я говорю, больше жизни. Послушайте, как вы думаете, не написать ли мне героическую поэму? Не такую, конечно, как учитель, где он отождествляет Кристофера Турфдаля с турками. А, например, высказаться в ней против рабской морали как таковой, против всех тех в стране, кто живет на иностранных хлебах, но не имеет мужества предпочесть свободу, если это связано с большими трудностями. Что ты скажешь на это, Сальвор? Ты умная девушка и являешься наглядным свидетельством преимущества частной инициативы. Конечно, Йохан Богесен — самый яркий пример того, как много может дать частная инициатива бедному человеку. Надеюсь, никто не сочтет за бахвальство, если я скажу о себе, что я теперь совсем не то, что был раньше, когда впервые молодым человеком приехал сюда и занялся починкой упряжи, за что меня прозвали Свейном Шорником. Я мог бы, например, изобразить в поэме то, что занимает мои мысли по ночам, когда я лежу без сна, пытаясь проследить пути провидения, написать, например, что честолюбие, основанное на религиозном убеждении и искрением патриотизме, преодолевает все преграды на своем пути, достигает желанной цели — свободы для индивидуума и, следовательно, для всего народа…

— К черту поэзию, — раздраженно перебил его Аунгантир Богесен и спрыгнул с комода. — Мне однажды довелось прочитать твое стихотворение в «Домашнем журнале». Я спросил одного высокообразованного человека из университета, что он думает о твоем стихотворении. Сам-то я, слава богу, плохо разбираюсь в стихах. И он мне сказал, что это просто набор слов. К дьяволу поэзию! Чего мы можем добиться стихами? Сейчас речь идет о заработной плате и большевизме. Ну, я пошел. Я выполнил свой долг, предупредил вас. Как вы поступите в дальнейшем — мне все равно! Вы тоже идете?

— Не хотите ли кофе? — предложила Салка Валка.

— Ну конечно, — сказал управляющий и поднялся с места, намереваясь поцеловать девушку. Но Свейн Паулссон вежливо отказался.

— Кофе и поэзия! Люди в Исландии только об этом и думают, — возмущался Аунгантир Богесен.

— Не знаю, как нам быть теперь, — сказал Свейн Паулссон, когда они вышли на улицу. — Может быть, и впрямь поговорить с учителем и пастором?

Солнце уходило на покой. На горизонте оставался только крошечный его кусочек. Морские ласточки парила над темными водами фьорда, над зелеными склонами холмов. Все предметы в летней ночи принимали иные очертания, чем днем. Серые, грустные рыбачьи домишки, разбросанные на берегу, точно обломки кораблекрушения, в вечерних сумерках превращались в наспех разбитый военный лагерь. Салка Валка собиралась отправиться к Магнусу Переплетчику для очередного сражения с оравой его ребят.