Халлдор Лакснесс - Салка Валка

— Как обстоят дела в союзе рыбаков? — спросил он, показывая свою заинтересованность в этом вопросе.

— Все в порядке, насколько мне известно, — ответила Салка Валка.

— Привет и лучшие пожелания союзу рыбаков от представителя. Уж если я приезжаю, то не с пустыми руками.

— Не понимаю, о чем ты говоришь? — ответила Салка.

— Он заявил, что он ваш представитель. Надеюсь, он будет вам полезен.

— Нам? Что за представитель?

— Мы поговорим об этом позже, — сказал Аунгантир. — А как с расценками, все в порядке?

— Кажется, союз пока не жалуется. Уж не собираешься ли ты изменить их?

— Я? Как я посмею выступить против союза, у которого такой норовистый секретарь? Огонь, а не девка!

— Норовистая! — подхватили девушки и загоготали. — Норовистая! Ну и сказал!

— Салка! — крикнул вслед девушкам Аунгантир. — Мы встретимся попозже.

— Не знаю, по-моему, нам не о чем говорить, — небрежно бросила девушка не ходу. Сегодня ее огорчали вещи куда более серьезные, чем эта издевка в присутствии всех. Норовистая! Придумал же.

— Не то скажешь, когда узнаешь, что тебя ждет, — возразил он.

Но Салка Валка ничего не ответила. Она продолжала свой путь.

— Вот бой-баба! — крикнул он.

Остальные девушки засмеялись.

— Бой-баба! — крикнул он вновь. Девушки засмеялись еще громче. Ну не дурехи ли?

Вскоре все разошлись по домам.

Дома Салка Валка помыла посуду, разожгла примус, на котором готовила для себя еду. Эта старая избушка, где после смерти стариков починили только одну стену, с ее скрипучими половицами и прогнившим по углам полом., со старым шкафом, излюбленной обителью ленивых крыс, каким-то удивительным образом стала ее собственностью. Ни в одном доме не скрипят так восхитительно половицы, когда по ним ходишь… В комнате, где в прежние времена старый Эйольфур, погруженный в вечную темноту, с видом апостола плел сети, Салка Валка прошлой весной устроила себе спальню. Эта комната ей очень нравилась. Ее окна выходили на фьорд, где облинявшие за зиму чайки с наступлением весны радовались жизни.

Сюда же слетались гаги с протяжными криками: «О-о-о». Кудахча, они располагались во всех щелях на скалах, иногда даже клали яйца в конце двора, вероятно полагаясь на деликатность девушки.

В этой комнате стоял комод — первый признак благосостояния в каждом доме. Многие отделения его пока пустовали, так как Салка Валка не имела пристрастия к пустякам, ее увлекало другое. Ее мысли были заняты рыболовством, стремлением извлечь из него максимум пользы. Она понимала толк в делах и выгодных предприятиях и никогда не отказывалась от доходов, даже если они приходили к ней сверхъестественным способом в виде даров, которые она неожиданно получала в заказном письме неизвестно от кого. Но, с другой стороны, у нее было только три фотографии; ведь обладателем большой коллекции фотографий человек становится лишь тогда, когда добьется солидного положения в обществе. На одной из этих фотографий была запечатлена женщина. Салка Валка часто ей помогала, давала рыбу. Потом женщина переехала в другое, более счастливое место, где был фотограф. На второй карточке — жена шорника. Она подарила свою фотографию по случаю избрания Салки Валки секретарем союза рыбаков. Третья фотография изображала одноглазого парня из Силисфьорда. Встретившись как-то с Салкой Валкой, он влюбился в нее и теперь писал ей письма. Салку Валку это забавляло. Кроме того, Салка Валка хранила маленькую фотографию в медальоне. Собственно, это была даже не фотография, а маленькое сокровище, сувенир, все равно как та монетка с надписью на китайском языке, которую однажды норвежский моряк подарил здешней девушке. Девушка решила, что монета была дана ей в залог верности, поэтому пять лет она считала себя обрученной. А потом оказалось, что монетка — всего-навсего память о Шанхае. Шанхай находится где-то далеко-далеко, и сувениры такого рода все равно что египетские мумии, о которых часто пишется в «Вечерней газете»: одна из них называется Тут, другая Амон, а больше о них ничего не известно. Никто не знает, что происходило когда-то с телами и душами этих мумий. Так и с этой карточкой в медальоне, которая, собственно, не была карточкой. Она давала лишь смутное представление о детских глазах, небольшом ротике. Кроме того, он наверняка был влюблен в купеческую дочку. Иногда она видела его имя в газетах, но оно никогда не вызывало в ней воспоминаний о той ночи, когда она, худенькая, маленькая девочка, стояла на пристани под проливным дождем в надежде попрощаться с ним. Волны детских воспоминаний расходятся большими кругами, и все, что связано с сокровищами, оставленными на память, постепенно забывается, как забываются египетские фараоны, лежащие под пирамидами в ожидании, когда каменные вершины поведают их историю.