Оноре Бальзак - Беатриса

После многочисленных любовных приключений, охладев к светским дамам, которые и впрямь скучны и к тому же окружают любовь чересчур высокой изгородью с торчащими во все стороны острыми колючками, Артур сошелся, как мы сейчас увидим, со знаменитой г-жой Шонтц — знаменитой, понятно, в том кругу, где подвизаются всякие Фанни Бопре, Сюзанны дю Валь-Нобль, Мариетты, Флорентины, Женни Кадин и т. д. Это мир, о котором один из наших рисовальщиков выразился весьма остроумно, указывая на дам и девиц, порхающих в вихре вальса на традиционном балу в Опере: «Как подумаешь, что все это ест, пьет и живет припеваючи [61] «Как подумаешь, что все это ест, пьет и живет припеваючи...» — Подпись к одному из рисунков знаменитого французского рисовальщика Поля Гаварни (1804—1866). , хорошее же, мнение можно себе составить о человеке»; этот столь опасный мир уже вторгся однажды в нашу историю нравов в лице наиболее типичных его представительниц — Флорины и знаменитой Малаги, изображенных в «Дочери Евы» и «Мнимой любовнице» [62] «Дочь Евы» (1839) и «Мнимая любовница» (1841) — произведения Бальзака. , — но, желая изображать верно, историк обязан соразмерять разнообразие всех этих характеров с разнообразием развязок, которыми обычно заканчивается их необычное существование, а заканчивается оно нуждой в самых отвратительных ее проявлениях, преждевременной смертью или же довольством, счастливым браком, а иной раз и богатством.

Госпожа Шонтц, известная вначале под именем крошки Орели, — так ее звали, в отличие от другой Орели, ее соперницы, девицы не особенно великого ума, — принадлежала к наиболее высокому рангу тех дам, чья социальная полезность не вызывает ни малейшего сомнения ни у префекта департамента Сены, ни у тех, кто заинтересован в процветании города Парижа. Кстати сказать, «крысы» [63] «Крыса» — содержанка. В романе «Блеск и нищета куртизанок» Бальзак так объясняет это слово: «Крыса, прозвище уже устаревшее, обозначало девочку в возрасте десяти — одиннадцати лет, статистку какого-либо театра, чаще всего оперы; развратники растили ее для порока и бесчестья». , которым приписывается уничтожение богатств, притом зачастую воображаемых, скорее могут соперничать с бобром. Не будь этих Аспазий из квартала Нотр-Дам-Де-Лорет, в Париже не строилось бы столько красивых зданий. Эти дамы — прирожденные новоселы — взбираются вслед за спекулянтами-домостроителями на монмартрские холмы, раскидывают, так сказать, палатки среди каменной пустыни новых улиц в европейских городах — Амстердаме, Милане, Стокгольме, Лондоне, Москве, когда в этой архитектурной пустыне еще гуляет ветер, шурша бесчисленными бумажками с роковой надписью: «Сдается внаем». Положение таких определяется тем положением, которое они занимают в этих призрачных кварталах: если дом стоит, скажем, неподалеку от улицы Прованс, значит, дама имеет ренту, денежные ее дела в порядке; но ежели она поселилась ближе к линии Внешних бульваров или в мрачных тупиках Батиньоля, значит, она сидит без гроша. Итак, когда г-н де Рошфид встретил г-жу Шонтц, она занимала третий этаж единственного дома на Берлинской улице, иными словами, обитала на границе, которая отделяет благоденствующий Париж от его пасынков. Как вы, должно быть, уже догадались, эта дама, она же девица, конечно, звалась и не Шонтц и но Орели. Она скрывала имя своего отца, старого солдата Империи (какой-нибудь апокрифический полковник неизменно украшает зарю этих странных жизней, — то в качестве отца, то в качестве соблазнителя). Г-жа Шонтц училась на казенный счет в институте Сен-Дени, откуда выпускали превосходно воспитанных девиц, но не предоставляли этим воспитанным девицам ни мужа, ни средств на выходе из института; этому «великолепному творению» императора недоставало только одного — самого императора! «Я не премину обеспечить дочерей моих легионеров», — ответил Наполеон одному из своих министров, который предвидел мрачное будущее. Наполеон сказал «не премину» и академикам, которым лучше уж не давали бы никакого жалованья, чем посылать им восемьдесят три франка в месяц, то есть содержание более нищенское, чем жалованье какого-нибудь конторского писца. Орели была самой настоящей дочерью бесстрашного полковника Шильтца, начальника отважных эльзасских партизан, которые чуть было не спасли императора во время его французской кампании. Сам полковник скончался в Меце, ограбленный, обворованный, разоренный дотла. В 1814 году Наполеон поместил в Сен-Дени малютку Жозефину Шильтц, которой минуло тогда всего девять лет. Круглая сирота, не имеющая ни крова, ни средств к существованию, Жозефина не была изгнана из института при втором возвращении Бурбонов. До 1827 года она числилась помощницей классной дамы; но тут ее терпение лопнуло, собственная красота вскружила ей голову. Достигнув совершеннолетия, Жозефина Шильтц, крестница императрицы, вступила на полный приключений путь куртизанок, последовав роковому примеру некоторых своих подруг; когда-то такие же нищие и бездомные, как и она сама, — теперь они не могли нахвалиться своим новым положением. Она смело заменила буквы «иль» в родительской фамилии — буквами «он» и отдала себя под покровительство святой Орели. Живая, остроумная, довольно образованная, она все же наделала больше промахов и ошибок, чем ее тупоголовые подруги, у которых все проказы имели под собой прочную основу корысти. Познакомившись с писателями бедными, но нечестными, умными, но погрязшими в долгах; попытав счастья с богачами, столь же глупыми, как и расчетливыми; отдав дань подлинной любви в ущерб выгоде, пройдя по всем жизненным тропинкам, где приобретается опыт, — Орели дошла до крайней нищеты и очутилась однажды на танцах у Валентино, предшественника Мюзара, где она плясала в платье, мантилье и шляпке, взятых напрокат; здесь-то она и привлекла внимание Артура, пришедшего посмотреть знаменитый галоп. Своими бойкими речами она свела с ума этого дворянина, который уж и сам не знал, в какую прихоть удариться, и вот после двухлетней разлуки с Беатрисой, ум которой столь часто унижал его мужское достоинство, маркиз «женился в тринадцатом округе» [64] «Женился в тринадцатом округе». — Ироническое выражение, обозначающее любовную связь, так как во времена Бальзака Париж делился только на двенадцать округов. , на этой, так сказать, случайной Беатрисе, не вызвав в обществе ничьих нареканий.