Николай Степанченко - МЕДСЕСТРА

Когда я вошел минут через пятнадцать, Дрозд доедал половинку жареной курицы. По подбородку у него тек жир. Одеяло было в крошках, мама, умильно улыбаясь, смотрела, как ее чадо кушает, а в руке она держала баночку кетчупа. Дрозд, понимая, что вот сейчас войдут и отберут, сосредоточенно и быстро насыщался. «БЛЯ-Я-Я-Я-Я-Я!!!» — заорал я. И в коридор — Бэ-БЛОК — РЕАНИМАЦИЯ!!! Когда я вбежал обратно в блок, Дрозда уже неудержимо рвало кровью. Секунд через десять он потерял сознание, на губах его пузырилась кровавая пена вперемешку с кусочками курицы. В операционную его довезли уже мертвым. Я был потрясен. Своими глазами я увидел, как невежество мгновенно, словно падающий бетонный блок, убило Дрозда Виталия Леонидовича, 1969 года рождения.

Жил-был медбрат Костик.

Когда я пришел работать в реанимацию, то смотрел на него, как на бога. В отделении он пользовался колоссальным уважением. Сноровки был необыкновенной. Комплекции пухлой. Ходил чистый и отглаженный — хрустел. К моменту нашего знакомства он работал в реанимации уже лет пять — врачи доверяли ему и первым тянули показывать что-нибудь интересное. Поражало упорство, с которым он поступал в Киевский медицинский институт. Каждый год он поступал. И каждый год его проваливали на физике. Биологию и язык он сдавал на пять, а физика не шла у него, хоть тресни. А в наш медицинский невозможно поступить без блата или денег. Это невыполнимо. Наши доктора писали ему рекомендации для поступления, сам профессор уже обещал походататайствовать, его узнавали в приемной комиссии… Все тщетно.

Невозможность получить профессию, вне которой он жизни свой не представлял, заставляла его крепко нервничать.

Теперь я скажу пару слов о том, как устроена наша реанимация, или попросту реанимашка — «машка» для своих. Отделение общей реанимации и анестезиологии в БНП было крупнейшим в стране. 24 койки. Остальные реанимации, расположенные у нас в больнице, имели от 2 до 9 коек. Реанимация на 12–15 коек считается гигантской. Да. Так устроено потому, что тяжелобольные товар штучный, ухода и внимания требуют колоссального, и в большую толпу их стараются не собирать.

Поделена «машка» была на 4 блока — по специализации. По полам больных не делили.

А-блок — политравма. Падения с высоты, ДТП, огнестрел, повешение, все множественные травмы везли сюда. Здесь вечно стоял стон, больные на растяжках, большая часть в сознании — все, как правило не безнадежные, за всех врачам проплачено — врачи дерут персонал соответственно крайне жестко. Отделение, короче, чистое, но тяжелое.

Б-блок. Самый, по идее, легкий. Сюда везли полежать ночку под наблюдением реаниматолога после плановых и легких скоропомощных операций. Удаление желчного пузыря, язва желудка или двенадцатиперстной. Такое. Больные все в сознании, заботы с ними немного, все чистенько и культурненько. Никто не стреляет дефибрилятором и не матерится. Кровь не стоит лужей на полу.

В-блок. Гнойный. За пару метров до порога чувствуется запах. Перитониты, гангрены, нагноения, синдром отлежания — добро пожаловать. Стоял он, как правило, полупустой. Был самый темный и мрачный. В нем не любили работать больше всего. Опоздал ты на пятиминутку перед сменой — вперед в гнойный.

Г-блок. Так его никто не называл. Называли «нейро». Свет включен на всю катушку и днем, и ночью — больным все равно. В сознании никого. Все на аппаратах искуственной вентиляции легких. Надежд минимум. Травмы головы и позвоночника. Больной мог месяц лежать в коме и истончаться, таять, как свеча. И мог вдруг открыть глаза. Вот тут-то толпа набегала и начиналось движение, а так… Тихонько все — аппараты сопят только вместо людей. Вот в этот-то блок я в основном и попадал почему-то, а потом привык и сам стал автоматом его брать. И только потом я понял, почему я попадал в него раз за разом, покуда не привык и сам.

С наркотой в реанимации все жестко устроено. В ординаторской стоит сейф. В сейфе лежит пару пачек дури. На сейфе истрепанный журнал, разграфленный, прошитый и нитка под сургучной печатью. Ключ от сейфа у старшего врача смены. Механика такая: у каждого больного на кровати висит лист назначений — там написано: морфина гидрохлорид 2 куба, в 02:00. Идешь к врачу, берешь ключ, лезешь в сейф, берешь ампулу, все закрываешь, идешь, делаешь укол, пустую ампулу кладешь на место, пишешь в журнал, кому и когда ты ее влил, ставишь подпись, закрываешь сейф и возвращаешь ключ врачу. Даже если ты ампулу разбил, над ее прозрачным трупиком составляют акт с привлечением кучи народа, а осколки собирают и все равно кладут в пачку. Ампулы с наркотиками специально выпускаются, обернутые бумажкой. Чтоб трупик ее был как можно целее. Для отчетности. Выходить с дурью за пределы отделения нельзя.