Эптон Синклер - Джимми Хиггинс

Впрочем, с тех пор как не стало Неистового Билла, Джимми Хиггинс уже не был такой опасной личностью. Натура у него была незлобивая: он не мог подолгу таить в душе ненависть и вынашивать планы мщения. Джимми был социалистом в подлинном смысле этого слова — он ощущал себя частью общества и желал мирной, сытой жизни и доброты людской не только для себя, но и для всех. Он не мечтал о том, чтобы отнять власть у капиталистов и обращаться с ними так, как они обращаются теперь с ним,— он хотел, чтобы в мире хорошо жилось и рабочим и капиталистам, чтобы все земные блага распределялись поровну. Джимми готов был забыть старые обиды и в день, когда воцарится справедливость, начать новую жизнь. Его пропаганда вновь обрела прежний идеалистический оттенок, и только когда его пытались погнать на бойню, он показывал, что у него есть зубы и когти.

Постепенно к нему стала возвращаться радость жизни, хоть он на это уже и не надеялся. Как он себя ни уверял, что существование его теперь бесцельно, На самом деле цель у него была — величайшая цель: увидеть счастливую, справедливо и разумно устроенную жизнь на земле. И пока находились люди, готовые слушать его речи о том, как это может быть достигнуто, жизнь Джимми была насыщена содержанием, имела глубокий смысл. Но по временам Джимми терзали приступы жестокой тоски, когда он просыпался вдруг среди ночи и ему казалось, что он обнимает мягкое, теплое, податливое тело Лиззи, или когда ему случалось зайти в какой-нибудь. деревенский дом, где были дети, и их лепет напоминал о маленьком человечке, ради которого главным образом ему и хотелось счастливой, справедливо и разумно устроенной жизни на земле. Для него было пыткой видеть детей на ферме, где он работал, и когда он поведал причину этого своей хозяйке, классовая война между ними сменилась перемирием, и в ознаменование этого события она поставила на стол половину большущего яблочного пирога.

Социалистическая партия провела всеамериканскую конференцию в Сент-Луисе и вынесла резолюцию о своем отношении к войне. В ней говорилось, что этой войне нет никакого оправдания, что это «преступление против американского народа» и рабочие Соединенных Штатов обязаны протестовать против нее. Партия обещала «поддерживать любые массовые движения протеста против закона о воинской повинности». В такое время это был очень рискованный шаг, и члены партии понимали, насколько он опасен. Резолюции, вынесенные на Сент-луисской конференции [9] На Сент-луисской конференции, состоявшейся в апреле 1917-года, были вынесены две резолюции: первая, получившая три четверти всех голосов, решительно осуждала войну; вторая предлагала принять войну как факт и прекратить оппозицию. Обе были переданы иа референдум членов партии, и большинство поддержало резолюцию против войны. , обсуждались на специальных собраниях, причем было немало споров по поводу целесообразности резолюции, направленной против войны. В маленьком городке Хопленде, близ которого работал Джимми Хиггинс, существовало местное отделение социалистической партии, я Джимми перевёлся сюда из лисвиллского отделения, уплатив все членские взносы за прошлые месяцы и получив соответствующую отметку об этом в своем драгоценном красном билете. Теперь он снова ходил на собрания и слушал прения, такие же интересные и непонятные, как те, которые бывали в Лисвилле в начале войны.

Кое-кто из ораторов старался по-своему объяснить слава: «Любые массовые движения протеста против закона о воинской повинности». Владелец самого крупного галантерейного магазина в городе, социалист, заявил, например, что под этим подразумевается бунт и массовые беспорядки и резолюцию следует квалифицировать как призыв к измене. При этих словах вскочил, как ужаленный, русский еврей-портной по фамилии Рабин и по имени Шолом (что означает «мир») и закричал срывающимся от волнения голосом:

— Разве мы, социалисты, имеем право произносить такие слова? Пусть наши враги так говорят! А? Что?

На миг Джимми показалось, что он в Лисвилле и слушает товарища Станкевича. Правда, в отличие от Лисвилла в этом городке немцев жило немного, и они, как правило, ограничивали свои политические дискуссии Ирландией и Индией.

Джимми слушал споры и препирательства, наскоки одной стороны и возражения другой и приходил все в большее недоумение. Он попрежнему ненавидел войну, но вместе с тем ненависть к немцам закрадывалась и в его душу. Американское правительство искало оправданий для своего вступления в войну: все окна магазинов и все щиты для объявлений были сплошь заклеены прокламациями и плакатами, газеты вопили о преступлениях, которые Германия совершала против человечества. Джимми, пожалуй, и не стал бы читать эти «уолл-стритовские враки», как он их называл, но рабочие, с которыми ему приходилось иметь дело, всегда приводили ему в качестве доводов разные факты из газет. А тут еще что ни день, то новые телеграммы: немцы топят пловучие госпитали, переполненные ранеными, бомбардируют спасательные лодки, угоняют в рабство на угольные копи бельгийских подростков тринадцати — четырнадцати лет! Что же удивительного, если человек начинал ненавидеть и бояться правительства, совершающего подобные зверства? Мог ли Джимми оставаться спокойным, думая, что и он помогает этому правительству выигрывать войну?