Эптон Синклер - Столица

Но, разумеется, весь этот радикализм существовал только на словах. Тому же майору, например, никогда и в голову не приходило препятствовать злу, о котором он рассказывал; если заваривалась какая-нибудь каша, он продолжал поступать точно так же, как поступал всю жизнь, то есть еще крепче усаживался на своей кучке денег. И для обучения такому образу действий лучшего места, чем «Клуб миллионеров», трудно было найти.

— Видите, вон там в углу сидит старый денежный мешок? — сказал майор.— Этого человека вам следует запомнить — это старый Генри С. Граймз. Слышали о нем?

— Что-то слыхал,— ответил Монтэгю.

— Он дядюшка Лоры Хэган. Лора и его денежки когда-нибудь загребет, но, боже мой, как он пока что над ними дрожит! Если вникнуть как следует, это сущая трагедия,— он даже собственной тени боится. Ему принадлежит множество домов-трущоб, и, я думаю, за один только месяц он выбрасывает на улицу людей больше, чем могло бы поместиться в этом здании!

Монтэгю взглянул на одиноко сидевшего за столом человека с повязанной вокруг шеи большой салфеткой и лицом, сморщенным, как мордочка принюхивающегося хорька.

— Это он для того, чтобы сохранить на завтра чистым свой пластрон,— пояснил майор.— Ему нет и шестидесяти, а выглядит он на все восемьдесят. Три раза в день он съедает по миске размоченных в молоко сухих бисквитов, а потом выходит и целый час сидит в кресле, как истукан. Это ему врачи прописали такой режим — силы небесные, да минует нас чаша сия!

Почтенный джентльмен примолк, но вдруг его румяные щеки затряслись от смеха.

— Подумать только!—сказал он.— Они и со мной пытались проделать такую же штуку! Но нет, шалишь,— если Боба Винэбла заставят есть бисквиты с молоком, он подсыплет в них вместо сахара мышьяку. А ведь в подобном положении находятся очень многие из этих богачей; люди воображают, что если человек богат, значит он вечно пребывает в капуанской неге, тогда как ,на самом деле у него печень больная и желудок слаб, и его в десять часов укладывают спать с грелкой и во фланелевом ночном колпаке.

Оба встали из-за стола и направились к курительной, как вдруг раскрылась боковая дверь, и в зал вошла группа мужчин. Во главе ее двигался человек необычайной наружности — с могучим громоздким телом и мрачной физиономией.

— Ого! — сказал майор.— Кажется, здесь сегодня собрались все тузы! Должно быть, только что закончилось какое-нибудь заседание директоров.

— А кто это? — спросил его спутник, и майор ответил:

— Как, вы не знаете? Да это сам Дэн Уотермен. Дэн Уотермен! Монтэгю вгляделся и узнал в великане человека, портреты которого ему часто приходилось видеть. Уотермен, колосс финансового мира. Крез, разбогатевший на меди и золоте! Какое количество трестов создал Уотермен! И для скольких каламбуров послужило основой его имя!

— А остальные кто? — спросил Монтэгю.

— Так, миллионеришки разные,— последовал ответ. «Миллионеришки» поспевали за Уотерменом, словно отряд телохранителей; один из них, коротенький и плотный, почти бежал, чтобы не отстать от тяжело и размашисто шагавшего Уотермена. В гардеробной они оттеснили служителей; один подавал великому человеку пальто, другой держал наготове его шляпу, третий — трость, остальные двое что-то робко ему говорили. Уотермен между тем обстоятельно застегнулся, выхватил у кого-то из рук шляпу и трость и молча скрылся за дверью.

Монтэгю во всю жизнь не видел ничего более потешного и хохотал всю дорогу до курительной. А майор Винэбл устроился поудобнее в большом кресле, откусил кончик сигары, зажег ее, и какие потоки воспоминаний полились тогда из его уст!

Ведь Уотермен и он, майор, принадлежат к одному поколению; майор знает всю его жизнь и давно привык к этим замашкам Дэна. Уотермен всегда был такой, каким его видел сейчас Монтэгю: напористый, властный, грозный, он не задумываясь затаптывал в грязь всех, кто осмеливался идти против него. Влиятельнейшие люди столицы трепетали от одного его сверкающего гневом взгляда. Бывали времена, что банки Уолл-Стрита трещали, не выдерживая последствий яростных схваток между Уотерменом и кем-нибудь из самых могущественных его противников.

И майор пустился рассказывать об одном из этих противников Уотермена и о его образе жизни. Это был старый Уимен — его креатура — король городского транспорта. Среди политиканствующих финансистов он был звездой первой величины и возглавлял демократическую партию в своем штате и во всей стране. Он, не смущаясь, кидал боссам Таммани-Холла по четверти миллиона и тратил миллион долларов на каждую избирательную компанию; однажды районные лидеры, явившись в «день кормления зверей» за денежными средствами, увидели стол в сорок футов длины, весь заваленный стодолларовыми кредитками. Он был бы богатейшим человеком Америки, если бы не тратил деньги с такой же быстротой, с какой наживал их. У него была самая прославленная в Америке конюшня скаковых лошадей, а про его дом на Пятой авеню говорили, что это прелестнейший в мире итальянский дворец. На его отделку он потратил более трех миллионов; все потолки были целиком вывезены из разных европейских и азиатских дворцов, которые он покупал и разрушал. Майор привел один случай, доказывающий, насколько этот человек утратил всякое представление о ценности денег. Однажды майор с ним завтракал, и вдруг входит редактор одной из его газет и говорит ему: «Я вам докладывал, что понадобится восемь тысяч долларов, а вы прислали чек на десять».— «Знаю,—ответил тот, улыбаясь,— но цифру восемь мне что-то показалось труднее писать, чем десять!»