Стефан Хвин - Ханеман

Мужчина встал из-за письменного стола и подошел к окну. За стеклом темный силуэт Мариенкирхе и башня сожженной ратуши. Слева, на углу Карренваль, там, где до тридцать девятого стояла синагога с куполом, похожим на бронзовую сахарницу, на пыльной площадке несколько рабочих складывали в пирамиду извлеченные из развалин кирпичи. На стене уцелевшего дома у Золотых ворот развевался обрывок плаката: «…жалкие апологеты…» Подобные плакаты Ханеман видел на стенах и в Оливе, и в Лангфуре, однако не очень понимал, к кому эти слова относятся. Вероятно, к тем, кого новые власти считают своими врагами.

«Пан Ханеман, дело не только в письме. — Мужчина обернулся. Помолчал, вертя в пальцах зеленую ручку. — Скажите, а почему, собственно, вы не уехали?» Ах, вот зачем его вызвали… «Вы, конечно же, читаете наши газеты, стало быть, знаете, что ваше отечество не изменилось так, как следовало бы. На востоке перемены заметны и радуют нас. Но Ганновер… К власти возвращаются люди, которых надо судить… а вы получаете от них письма. Не стоит ли вам подумать о возможности…»

Ханеман смотрел в окно. Полусгоревшую башню ратуши оплетали строительные леса из сосновых досок. На крыше дома на Огарной несколько человек укладывали новенькую красную черепицу.

«Вы меня слушаете?» Мужчина недовольно повысил голос. Ханеман посмотрел на свои руки. «Моя сестра погибла под Диршау в январе сорок пятого. За Одрой у меня нет никакой родни. Зачем же мне туда ехать?» Мужчина принялся ходить по комнате. «Вы утверждаете, что это мы убили вашу сестру?» Ханеман закрыл глаза. Чего, собственно, хочет этот человек? Мужчина остановился около письменного стола. «Нас беспокоит то, что вы так хорошо говорите на языке — по вашему определению — недочеловеков». Ханеман поморщился. Скорей бы уж закончилась эта беседа. На секунду он почувствовал облегчение при мысли, что его затолкают в вагон и вывезут куда-нибудь на запад — о востоке речи пока не шло. В конце концов, жить можно везде. Он даже пальцем не пошевелит в свою защиту. «Я не думаю об отъезде. Но если меня отсюда выгонят…» Мужчина не дал ему договорить. «Никто не собирается вас выгонять. Просто поразмыслите, не лучше ли было бы…» Ханеман почувствовал прилив раздражения. «Вас удивляет, что я так хорошо говорю по-польски. Отвечу: то, что я говорю по-польски, дело случая — как и то, что я говорю по-немецки. Семья моей матери жила под Позеном. До войны, когда я учился в Берлине, а затем в Данциге, у меня было несколько знакомых поляков. Но из этого ничего не следует. Я и по-французски говорю прилично. Отец родом из Эльзаса». Мужчина внимательно его изучал. «Прелюбопытный вы человек, пан Ханеман. Да, еще одно. Почему вы не вернулись в Академию? Вы же знаете, там продолжают работать немало ваших соотечественников. В рентгеновском отделении, как мне говорили. И медсестры есть…» Ханеман не шелохнулся. «Я не намерен возвращаться в Академию. Вот и все. Причины несущественны и вряд ли вас заинтересуют». Мужчина усмехнулся. «Как знать… А кстати: на что вы собираетесь жить, коли уж так упорствуете в своем желании остаться?»

Ханеман подумал о доме на Лессингштрассе. На многое он не рассчитывал, однако, вопреки всему, надеялся, что его оставят в покое. Да и чем он отличается от других жителей района, расположенного между Кронпринценаллее, Пелонкерштрассе и Собором? Может, только чуточку более твердым выговором. Так, по крайней мере, он сам считал. Ему казалось, что он затерялся среди людей и никто не будет забивать себе голову его особой. Он носил точно такое же пальто в елочку, как, например, пан К., чьи вещи недавно втащили на второй этаж дома Биренштайнов. Глядя на себя в зеркало, видел мужчину, каких можно сколько угодно встретить на улицах Лангфура. Но теперь он пожалел, что остался, что не нашел в себе сил отправиться с чемоданом или без чемодана на вокзал, где последние немцы из примыкающих к Ешкенталервег кварталов садились в вагоны с табличкой «Гданьск-Кошалин-Щецин». Он думал, что не будет выделяться на общем фоне. Между тем этот человек сейчас смотрел на него так, как смотрят через увеличительное стекло на насекомых. Руки, ноги, плечи стали огромными, точно волоски на брюшке пчелы под сильной лупой. Ненависть…

«Вы же отлично знаете, чем я занимаюсь». Мужчина усмехнулся. «Ну, не кипятитесь. Конечно знаю. Я только хочу убедиться, что вы со мной откровенны». У него были гладко зачесанные назад волосы, высоко подбритые над ушами, следы порезов на шее, тесный воротничок, галстук с толстым узлом. «Продолжайте делать то, что до сих пор делали. Нам это не мешает». Ханеман все еще не мог понять, зачем его вызвали. Мужчина уперся ладонями в стол. «Разумеется, если вы и впредь будете поддерживать подозрительные контакты, вам не избежать неприятностей. Фашистские агенты, учитывая ваши способности, наверняка захотят познакомиться с вами поближе». Угрожают, значит?.. Мужчина посмотрел на свои ногти. Ханеман отвернулся. «Я ни с кем не собираюсь сближаться». — «Ой, сразу на дыбы. — Мужчина снисходительно покачал головой. — И отвечаете опрометчиво. Иной раз бывает очень даже полезно завязать кое с кем близкое знакомство. Зло, о котором нам ничего не известно, стократ опаснее зла, которое удалось распознать. Что ни говори, а вы знали, притом, кажется, неплохо, Альберта Посака, Броста, Тецлава, еще двоих-троих. Был еще такой Раушнинг. Но особого значения, похоже, вы этим знакомствам не придавали, верно? Кажется, беседовали о музыке…» Ага, значит, им и это известно. «Социал-демократия, конечно, не самый удачный выбор, но вам была по душе больше, чем коричневый цвет, да? Если не ошибаюсь, вы произнесли пару крепких слов в присутствии то ли Грайзера, то ли Форстера. Правильно?»