Альберто Моравиа - Равнодушные

И она заставит Лизу ждать весь долгий вечер… Наконец поздно ночью выйдет к несчастной, грустно сидящей в темном углу Лизе, ошеломит ее ослепительной улыбкой и роскошным платьем. «Уж прости, но сегодня я никак не смогу побыть с тобой. Приходи завтра, надеюсь, завтра я буду свободнее». И с громким смехом уйдет. А кто будет ждать ее у ворот? Лео. Он стоит возле огромной машины, — мотор восьмицилиндровый, капот никелированный, шелковые занавески и сиденья, на которых восседают сразу два импозантных шофера. И вот она и Лео, насладившись унижением Лизы, уносятся на машине в ночь.

Эти сменявшиеся с кинематографической быстротой видения немного утешали Мариаграцию. Но когда она поднимала глаза, в ее мечты врывались унылый пейзаж и безжалостное солнце. И она обнаруживала, что осталась прежней Мариаграцией и страна ее мечтаний куда дальше, чем даже Индия, что она идет пешком одна по безлюдным улицам предместья.

Наконец она добралась до виллы, толкнула калитку и вошла.

Поспешно пересекла аллею сада. Она испытывала сильную усталость, то ли из-за ссоры с Лизой, то ли из-за ощущения безысходности, которое овладевало ею всякий раз, когда она давала волю фантазии. В передней она увидела Микеле — он сидел в кресле и курил.

— Я смертельно устала, — сказала она, с трудом сняв шляпу. — Где Карла?

— Дома ее нет, — ответил Микеле.

Не сказав больше ни слова, Мариаграция вышла.

Микеле был в плохом настроении: события прошлого вечера нагнали на него грусть и меланхолию. Он понимал, что надо наконец побороть свою апатию и что-то предпринять. Это было бы вполне естественно, но он ни во что не верил: сыновняя любовь, ненависть к любовнику матери, честь семьи — все эти чувства были ему неведомы… Впрочем, какое это имеет значение. Когда ты ни во что не веришь — нужно все время притворяться, и если долго притворяешься, то рано или поздно начинаешь верить, — так возникает любая вера…

Словом — сплошная игра и притворство. Да, самое настоящее притворство.

«Взять, к примеру, Лизу, — подумал Микеле. — Я ее не люблю… Даже не испытываю к ней влечения. И все-таки вчера вечером я поцеловал ей руку… А сегодня пойду к ней. Вначале я буду холоден, затем придет возбуждение, желание… Все это так нелепо… Но в конце концов я, наверно, стану ее любовником…»

Для него не существовало веры, искренности, подлинных чувств, сквозь призму скуки все казалось ему жалким, нелепым, фальшивым. Он понимал сложность и опасность своего состояния. Он должен преисполниться страсти, действовать, страдать, побороть свою слабость, убогость, фальшь, нелепость своей жизни. Нужно быть искренним, с душой, открытой людским страданиям.

«Как, верно, был прекрасен мир, — подумал он с иронией и грустью, — когда обманутый муж мог крикнуть в лицо жене: „О, гнусная женщина, ты поплатишься жизнью за свою низость!“ И что еще прекраснее — мысленно произнести эти слова, а потом броситься на жену, любовницу, родных и убить их всех, без жалости и без страха перед наказанием. Нет ничего лучше, чем немедленное действие, следующее за мыслью. „Я ненавижу тебя!“ — раз, и — удар кинжала. И вот уже друг или враг плавает в луже крови. Первое побуждение всегда самое верное, нельзя долго раздумывать. Прекрасно, когда жизнь имеет хоть какой-то смысл, когда люди умирают на самом деле, когда убивают, ненавидят и любят всерьез, когда льют искренние слезы из-за подлинных бед. Только тогда ты становишься живым существом, уходящим своими корнями в реальность, как деревья в землю». Постепенно ирония улетучилась, и на смену ей пришла острая тоска. Он хотел бы жить в трагические и честные времена, испытывать ту же неистребимую, всепоглощающую ненависть, вознестись в сферу высоких чувств, но, увы, оставался пленником своего времени и этой недостойной жизни.

Он думал и беспрестанно курил: на столике в коробке из десяти сигарет осталась лишь одна. Вот уже почти два часа он сидел в передней, залитой ярким утренним светом. Встал он поздно и тщательно оделся: галстук, белоснежная рубашка, костюм. Сколько старания он вкладывает в процесс одевания, как тщится во всем походить на элегантных английских манекенщиков, чтобы найти хоть какое-то утешение в своем жалком положении. Ему очень нравятся джентльмены в широких плащах, стоящие рядом со своими гоночными машинами, пряча гладковыбритые лица в шерстяной шарф, нравится красивый, банальный пейзаж с коттеджем, утонувшим в густой зелени круглых, ветвистых деревьев. И еще его восхищают жесты, манера завязывать галстук, складки костюма, шерстяные джемперы и хрусталь английской знати.