Альберто Моравиа - Равнодушные

— Да, — продолжала Мариаграция, постепенно преодолевая недоверие сына. — Да, он тебе поможет. Но при условии, что ты будешь с ним помягче… Иначе он в конце концов рассердится. Возьми, к примеру, Карлу… Ни одного лишнего слова, ни одного необдуманного поступка с ее стороны… И вот Лео… привязался к ней всей душой.

— Правда, он к ней привязался?… — переспросил Микеле с робкой улыбкой.

— Конечно! И до того сильно, что относится к ней как к дочери. К примеру, он отлично понимает, что ей надо выйти замуж… в ближайший же год… И он этим озабочен… Посмотрел бы ты, как он старается!.. Вчера на вечере он как раз говорил со мной об этом… Сказал, что Пиппо Берарди — хорошая партия для Карлы.

— Но он дико некрасивый, этот Пиппо! — воскликнул Микеле.

— Некрасивый, но приятный… Как видишь, — добавила Мариаграция, — мы должны беречь нашего Лео.

«Нашего Лео», — с восторгом повторил про себя Микеле.

— Поэтому не груби ему и уж, понятно, не бросайся пепельницей.

Совсем успокоившись, Мариаграция взяла сына за руку.

— Ну, обещаешь мне быть ласковым с Лео? — спросила она. Ее голос дрожал от неподдельного волнения, а в сердце была такая нежность, что она готова была обрушить волны любви не только на Лео, но и на всех — Карлу, Микеле, Пиппо Берарди, — Так обещаешь мне, не правда ли, Микелино? — повторила она. Нет, она не случайно назвала его Микелино; это он сидит с ней рядом — светловолосый мальчуган, напомнивший ей о молодости, о пролетевших годах, он, Микелино, был и остался любящим сыном, а не этот Микеле.

— Хорошо, — ответил Микеле, которого влажные глаза матери привели в замешательство, — хорошо, обещаю.

Только теперь он ясно понял, что при всей своей проницательности заблудился в темном лесу материнской страсти к Лео, и ему уже не выбраться… Вошла Карла.

— Что вы тут делаете? — удивилась она. — Я думала, вы давно обедаете!

— Знаешь, я ему говорила, что надо быть полюбезнее с Лео… — возбужденно объяснила Мариаграция. — Разве я не права, Карла?… Лео не раз помогал нам, он старый друг дома и, можно сказать, был вашим крестным отцом. Он заслужил иное обращение, чем остальные наши друзья.

Неподвижно стоя посреди комнаты, Карла посмотрела на мать и впервые поняла, как велика ее душевная слепота и беззащитность. И впервые осознала, что совершила предательство. «Что бы ты сказала, если б я открыла тебе правду?» — подумала она.

— По-моему, любезным нужно быть со всеми, — щурясь, наконец ответила она низким голосом.

— Вот видишь! — радостно воскликнула Мариаграция. — Карла согласна со мной. Подойди поближе, Карла, — с неожиданной нежностью добавила она. — Дай, я полюбуюсь на тебя.

Она привлекла ее к себе, посадила на ручку кресла и погладила по щеке.

— Доченька, — сказала она, — ты немного бледная. Ты хорошо спала?

— Отлично.

— А я — плохо, — с обезоруживающей наивностью призналась Мариаграция. — Мне приснился страшный сон. Мне казалось, что в углу сидит какой-то толстый мужчина. А я задумчиво прохаживаюсь по комнате, потом подхожу к нему и спрашиваю, который час… А он не отвечает… Я решаю, что он глухой, хочу отойти и вдруг замечаю, что глаза у нега совсем заплыли, и едва можно различить зрачки. Надбровья вздулись, лоб в буграх жира, словом, сплошной ужас… Я, понятно, разжалобилась и спросила, что с ним, а толстяк ответил, что скоро жир совсем зальет ему глаза, и он ослепнет. «Вам надо меньше есть», — сказала я. Но он промолчал. Тут я решила, что нужно любой ценой открыть ему оба глаза. Тогда он сможет меня увидеть. И уже протянула руку, чтобы раздвинуть складки жира, мешающие ему смотреть, как вдруг начался снегопад. Да такой густой, сильный, что вскоре я сама перестала что-либо различать. Хлопья снега залетали мне в глаза, в уши, ложились на непокрытую голову. Я спотыкалась, падала, вскакивала и вдруг почувствовала, что лязгаю зубами от холода… Тут я проснулась и увидела, что ветром распахнуло окно… Ну разве все это не странно? Говорят, сны имеют свой скрытый смысл… Хотела бы я знать, в чем смысл этого сна?

— Обычные зимние сны, — сказал Микеле. — А не пора ли нам обедать?

Они встали.

— Все-таки, Карла, ты очень бледная… Может, ты слишком долго играла в теннис и устала? — вновь стала допытываться Мариаграция.

— Да нет же, мама!

Они молча прошли в холодную столовую. Сели за слишком большой для троих стол, застеленный белой скатертью. Ели, не глядя друг на друга, и в каждом жесте сквозило ледяное спокойствие священнослужителя, совершающего привычный обряд.