Альберто Моравиа - Равнодушные

Сейчас он сидел в кресле в благородной, изящной позе, положив ногу на ногу и слегка поддернув брюки с безукоризненной складкой, так что были видны шерстяные носки. Волосы были причесаны и напомажены. Склонив голову набок, он следил за дымом сигареты, которую небрежно держал двумя пальцами. На его мягком, свежевыбритом удлиненном лице выражение иронии сменялось выражением мрачного раздумья — точно так же свет и тень отражаются на лице статуи. Он курил и размышлял.

Показалась Карла, — возвращаясь с корта, она медленно поднималась по лестнице. На ней была пестрая кофта и белая плиссированная юбка. На руке она несла плащ, ракетку и маленькую сетку с мячами. Она радостно улыбалась.

— Где мама? — крикнула она. Она одолела лестницу, подошла и встала возле Микеле.

— Я встретила Пиппо Берарди. Они пригласили нас на ужин — меня и маму. А потом поедем танцевать. Если хочешь, можешь присоединиться к нам.

Она умолкла. Микеле курил и ничего не отвечал.

— Что с тобой? — нервно спросила она, чувствуя, что Микеле наблюдает за ней. — Почему ты так смотришь на меня? — Ее голос звучал в пустой передней, точно вызов, полный, однако, печали и надежды. Новая жизнь началась, и все должны были узнать об этом. Но за ее призрачной уверенностью крылась щемящая боль, лишавшая ее силы. Ей хотелось закрыть глаза, сложить руки на груди и погрузиться в черный, беспробудный сон.

Вошла Мариаграция,

— Знаешь, мама, — томно повторила Карла, но уже без прежней радости в голосе, — Берарди пригласили нас на ужин… А… потом они повезут нас на танцы.

— Хорошо, — без всякого восторга откликнулась Мариаграция. Нос у нее покраснел и припух, лицо без пудры блестело, прищуренные глаза смотрели довольно холодно. — В таком случае нам нужно немедля выбрать подходящий костюм. — Она села. — А с тобой, — сказала она, глядя на Микеле, — с тобой я хочу поговорить отдельно.

Карла вышла.

— Со мной?! — притворно изумился Микеле. — Со мной? О чем же?

Мариаграция покачала головой.

— Сам знаешь, и лучше меня… Вчера вечером ты бросил пепельницу в Лео… К счастью, попал в меня… Посмотри, у меня до сих пор остался знак…

Она подняла руку и хотела обнажить плечо, но Микеле остановил ее.

— Нет, — с отвращением сказал он. — Нет уж, благодарю… Не надо попусту устраивать спектакли… Я не Лео.

Воцарилось молчание. Лицо Мариаграции исказилось, глаза потемнели. Она так и не отняла руку от груди, и сидела с выражением Мадонны, которая показывает на свое разбитое горем сердце. Казавшаяся вначале, смешной, поза эта выглядела теперь почти трагической. Мариаграция словно хотела показать другую рану, совсем не ту, что нанес ей сын пепельницей. Но какую? Этого Микеле узнать не успел, потому что она резко переменила положение и заговорила.

— Я хочу тебе добра, — прерывающимся голосом сказала она, — что с тобой, Микеле? Что с тобой творится?!

— Со мной ничего.

Его раздражение усилилось. «Она должна была бы знать, что со мной», — подумал он с отчаянием и невольной нежностью. Плачущий голос матери заставил его вздрогнуть. «Если она будет продолжать в том же тоне, это станет зрелищем трогательным, но нелепым, нелепым и трогательным… — думал он. — Нужно любой ценой прекратить ее романтические излияния… Не хочу видеть, как она кричит или умоляет… прекратить любой ценой!»

— Микеле, — продолжала она. — Сделай матери одолжение…

— Хоть тысячу, — прервал ее Микеле, изобразив на лице ласковую улыбку.

— Тогда дай мне доказательства своей любви… — сказала она, немного успокоенная, не уловив иронии в его мягком ответе. — Выкажи хоть немного дружеских чувств к Лео, ну хотя бы притворись, что испытываешь их… поверь, я удовлетворюсь и этим.

Они посмотрели друг на друга.

— А он, — внезапно спросил Микеле, сразу посуровев, — он испытывает ко мне дружеские чувства?

— Он? — повторила Мариаграция и молодо улыбнулась. Наивная улыбка женщины, многократно обманутой, но так ничему и не научившейся! — Он любит тебя, как родной отец.

— Ах, вот как! — удивленно воскликнул Микеле. Такое простодушие и такая доверчивость обескуражили его. «Ничего не поделаешь, — думал он, — пока положение не изменится, жизнь будет принадлежать матери, а не мне». Матери принадлежал и этот мир, карикатурный и омерзительно лживый. А для него, Микеле, для его надежд и прозрений в этом мире нет места.

— Он, — продолжала Мариаграция с торжествующей, ясной улыбкой, — самый добрый человек на свете.