Эптон Синклер - Между двух миров

На всех улицах царило оживленное движение, по тротуарам спешили толпы людей. Как они живут? Как они могут выносить эту жизнь? И для чего они хотят жить? А они, несомненно, хотят. На очень немногих лицах было довольное выражение, но почти на всех отражалась твердая решимость жить. Это было чудо природы, вечно повторяющееся в муравьиных кучах, пчелиных ульях и трущобах больших городов.

Так размышлял молодой философ, элегантный философ в соответствующем утреннем костюме, с одной только пуговицей на пиджаке и маленькой гарденией на широком лацкане — поставлять эти гардении входило в обязанность отельного лакея. В былые дни над молодым человеком посмеялись бы здесь, как над хлыщом, и мальчишки, пожалуй, закидали бы его гнилой репой; но сейчас мальчики были в школе, и каждый прохожий мог за десять центов видеть точь-в-точь таких же молодых людей, как Ланни, — на экране в ближайшем кино. Никто сейчас не находил ничего странного в стройном молодом человеке, с правильными чертами лица и каштановыми усиками, одетом в костюм от лондонского портного.

Затем Ланни попал в итальянские кварталы, где полные смуглые женщины торговались из-за горсточки чеснока и красного перца, гирляндами висевшего у входа в крохотные лавчонки. Итальянские кварталы сменил «еврейский город». Все вывески здесь были написаны странными восточными буквами. Дома были очень старые, с заржавевшими железными пожарными лестницами, на которых были развешаны постельные принадлежности и всевозможное белье. На улицах валялись груды мусора — какой налогоплательщик согласился бы держать такие улицы в чистоте! Старики, в длинных сюртуках и с длинными черными бородами, стояли в дверях лавок, а на углах выстроились ручные тележки с галстуками и подтяжками, шляпами и комнатными туфлями, капустой, яблоками и сушеной рыбой. Женщины с корзинками перебирали товар, рассматривали его и торговались, тараторя на «идиш» — языке, похожем на немецкий, — многим словам его Ланни научился от своих друзей Робинов. И здесь, конечно, каждый твердо решил жить. Как они цеплялись за жизнь! С каким ожесточением отстаивали свое право не погибнуть!

Ланни знал, что где-то впереди находится Сити-холл, городская ратуша, — там сейчас все кипит в разгаре предвыборной кампании, — а также район Уоллстрит — там уже несколько дней чувствуется какая-то неустойчивость. Ланни вышел из дому с намерением посмотреть именно эти места, но они оказались дальше, чем он предполагал. Он знал, что на свете есть метро, которое за пять центов в несколько минут домчит его обратно к «Ритци-Вальдорф», и не спешил. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь из этих людей, узнать, что они думают о происходящих в мире событиях и о своем шумном сумасшедшем городе. С людьми, которые не знают, что он мистер Ирма Барнс.

Ланни испытывал в душе смутную неудовлетворенность; ему чего-то не хватало в Нью-Йорке, и теперь, проходя мимо этих грязно-бурых домов, он понял, чего именно: здесь не было ни дяди Джесса, ни красных, ни розовых какого бы то ни было оттенка — никого, кто указывал бы ему на зло капиталистической системы и утверждал бы, что она приближается к краху. Не было Рика или другого интеллигента, который на изысканном литературном языке объяснял бы ему, как расточительна система конкуренции и наживы и как старательно она подрывает собственный фундамент.

Но ведь должны же быть красные в Нью-Йорке! Только где их найти? Ланни вспомнил своего старого друга Геррона, умершего несколько лет назад в Италии, можно сказать, от разбитого сердца, так как он больше не в силах был вынести то зрелище, какое представляла собой современная Европа. Но его дух продолжал жить в социалистической школе, основанной им в Нью-Йорке на деньги, оставленные матерью женщины, с которой он бежал из Америки. Это было больше двадцати пяти-лет назад, когда Ланни еще совсем малышом играл на пляже в Жуане. Геррон в свое время рассказывал ему о школе, но теперь Ланни тщетно ломал голову, стараясь вспомнить ее название.

Вдруг его осенила мысль, что в этом огромном городе должны же быть и социалистические газеты и искать их надо именно в этом районе. Он остановился у газетного киоска, спросил, и тотчас же у него в руках оказался экземпляр газеты, цена — пять центов. Ланни, продолжая шагать по улице, стал просматривать заголовки и сразу почувствовал облегчение. Передовая разоблачала мэра Уокера, кандидата Таммани-холл, как растратчика и взяточника, охотника за юбками, завсегдатая ночных клубов.