Эптон Синклер - Между двух миров

Ланни не играл на бирже. Он был занят картинами и своим супружеством, и этого ему хватало. Он переслал письмо Стефенса отцу с расшифровкой на обороте. Робби ответил: «Чтобы показать тебе, как мало я придаю значения пророчествам твоего красного друга, сообщаю, что я приобрел еще тысячу Телефонных. Они доходили до 304, а я купил их по 287½, и это, по-моему, очень выгодное дело».

Так думали все в эти дни и так поступали; происходило явление, известное под названием «великого повышения курсов», и над вами смеялись, если вы пытались кого-нибудь расхолодить. Куда бы вы ни пошли, всюду только и говорилось, что об акциях, о том, сколько кто выиграл на бирже или рассчитывал выиграть на этой неделе.

Широкое распространение получил «транслюкс», то есть освещенный экран, на котором появлялись последние цифры биржевых котировок; такой экран имелся почти в каждой маклерской конторе и в большинстве отелей, где останавливались богатые люди, и перед этими экранами всегда стояла толпа. Если это было в те часы, когда биржа работала, стоявшие, один за другим, спешили к телефону, чтобы дать распоряжения своему маклеру. То же самое происходило в каждом городе и в каждом городке. Всюду существовала хоть одна маклерская контора, а биржевые бюллетени передавались по радио все время, через короткие промежутки. Фермеры и землевладельцы по телефону продавали и покупали бумаги; врачи, юристы, коммерсанты, их конторщики и рассыльные, их шоферы и чистильщики сапог — все следили за котировками, верили тому, что читали в галетах, старались добыть «частные сведения» или следовали собственным «предчувствиям». Страна уже привыкла слышать о «пятимиллионных днях», когда на бирже покупалось и продавалось до пяти миллионов акций, и считала, что это и есть «процветание».

Ирме надоело выслушивать одни и те же суждения о картинах Марселя Детаза, да, по правде говоря, и Ланни тоже. В одно прекрасное утро Ирма сказала: — Мама собирается в город, мы хотим пройтись по магазинам. Поедешь с нами?

Ланни отозвался: — Я давно собираюсь побродить по Нью-Йорку и посмотреть его. Из окна лимузина не много увидишь.

И вот он вышел из храма роскоши — отеля «Ритци-Вальдорф» — и направился в ту сторону, откуда, по его сведениям, должно восходить солнце, хотя солнца ему и не было видно со дна этих именуемых улицами искусственных каньонов. Он знал уже, как живет одна часть нью-йоркского населения, и хотел видеть, как живет другая. В Лондоне был Ист-энд, здесь Ист-сайд. Почему бедняков везде тянет к восходящему солнцу? Может быть, потому, что они встают рано и видят его, а у богатых жизнь начинается только после полудня?

Как бы то ни было, здесь кишмя кишело людьми; во времена О'Генри их было четыре миллиона, теперь — семь миллионов. Сколько же людей мог вместить этот тесный остров? И какая сила могла остановить их? Огонь? Землетрясение? Может быть, бомбы? Или они просто начнут задыхаться от тесноты? Какой-то остроумец сказал, что каждый деревенский парень мечтает заработать достаточно денег, чтобы жить в Нью-Йорке и заработать там достаточно денег, чтобы жить в деревне.

Багдад над подземкой! Ланни читал о нем в юности и теперь искал интересные типы, но ему все казались интересными. Все спешили; медленно шагали только «бывшие люди» и полисмены. Каждый был поглощен собственными делами, и глаза, блестевшие на бледном, худом и напряженном лице, были устремлены в пространство. Если кто-нибудь налетал на вас, у него не было времени извиниться, он просто отскакивал и спешил дальше; если вы были в затруднении и останавливали кого-нибудь, чтобы спросить дорогу, люди выходили из своего транса и довольно дружелюбно объясняли вам, где вы находитесь и как вам добраться туда, куда вы хотите; но, вообще, подразумевалось, что на вежливость ни у кого нет времени.

Ланни дошел до реки, которую видел с палубы «Бесси Бэдд». Вдоль набережной тянулись склады и облупленные многоквартирные дома, но в последнее время богатые заняли некоторые участки под свои купальные навесы и палатки. Это было наглядной демонстрацией резкого контраста между нищетой и роскошью. Не очень-то благоразумно со стороны богатых, подумал Ланни, но, несомненно, они скоро вытеснят отсюда бедноту. Если им что-нибудь хочется взять, они берут. Это и значит быть богатым.

Он повернул обратно и направился к югу. Дома тянулись один за другим, и все казались одинаковыми. Мили и мили грязных домов, с фасадами из бурого песчаника; если бы не солнце и не названия улиц на каждом углу, он бы решил, что ходит по кругу или, вернее, по прямоугольнику.