На следующий день, взяв бумаги Марии Монфорте и деньги в аккредитивах и фунтах, переданные ему Виласой у дверей Португальского банка, Эга с сильно бьющимся сердцем, но исполненный решимости проявить выдержку и спокойствие при любом взрыве страстей поднялся в бельэтаж дома на улице Святого Франциска. Домингос, в черном галстуке, на цыпочках прошел вперед и отвел портьеру перед входом в гостиную. Едва Эга успел поставить ящичек из-под сигар с бумагами Марии Монфорте на софу, как вошла Мария Эдуарда, бледная, вся в черном, и протянула ему обе руки.
— Что Карлос?
— Вы сами понимаете, в такие минуты… Это было ужасно, так неожиданно… — промямлил Эга.
В глубоких глазах Марии задрожали слезинки. Она не была знакома с сеньором Афонсо да Майа, даже никогда его не видела. Но это и ее горе, ведь она хорошо понимает, как должен страдать Карлос… Он так нежно любил деда!
— Это случилось внезапно, да?
Эга начал пространно описывать смерть Афонсо. Поблагодарил за венок. Рассказал о стонах и муках бедного Бонифасио…
— А что Карлос? — повторила она.
— Карлос уехал в Санта-Олавию, сеньора.
Она сжала руки в горестном изумлении. В Санта-Олавию! И не написал ей ни слова?.. Мария еще больше побледнела от страха перед столь поспешным отъездом, напоминающим бегство. Наконец промолвила со смирением и доверием, которых не испытывала:
— Да, в такие печальные дни поневоле забываешь обо всем…
Две слезы медленно покатились по ее щекам. При виде ее горя, такого смиренного и тихого, Эга растерялся. С минуту он дрожащими пальцами поглаживал усы и молча смотрел на плачущую Марию. Потом встал, отошел к окну, вернулся и горестно развел руками:
— Увы, сеньора, случилось еще одно ужасное событие, еще одно! Мы пережили страшные дни! Дни скорби и терзаний…
— Еще одно событие?!. — Она ждала, глядя на Эгу широко открытыми глазами, сердце ее замерло.
Эга глубоко вздохнул:
— Вы помните некоего Гимараэнса, который живет в Париже, дядю Дамазо?
Испуганная Мария медленно кивнула.
— Гимараэнс хорошо знал вашу мать, не правда ли?
Она молча повторила кивок. Однако у несчастного Эги слова не шли с языка и на бледном лице застыла страдальческая гримаса; в замешательстве он забормотал:
— Я говорю об этом, дорогая сеньора, по просьбе Карлоса… Одному богу известно, как мне тяжело!.. Это ужасно, я не знаю, с чего начать…
Она сжала руки в мольбе и тревоге:
— Ради бога, говорите!
Но тут край портьеры откинулся и в гостиную вошла Роза с куклой на руках; рядом бежала Ниниш. Мать нетерпеливо крикнула ей:
— Выйди отсюда! Оставь меня!
Девочка в страхе остановилась, ее красивые глаза сразу наполнились слезами. Портьера опустилась, из коридора донесся громкий обиженный плач.
Эга желал лишь одного: как можно скорее покончить с поручением Карлоса.
— Вы знаете почерк вашей матери, не правда ли?.. Так вот, я принес ее письмо, адресованное вам… Этот документ хранился у Гимараэнса вместе с другими бумагами, которые ваша матушка отдала ему в семьдесят первом году, накануне войны… Он хранил их до сих пор, хотел передать вам, но не знал, где вы живете. А недавно он случайно увидел вас в экипаже со мной и Карлосом напротив модного магазина, когда мы ехали из «Берлоги». Гимараэнс тотчас обратился к поверенному в делах семейства Майа и вручил ему эти бумаги, с тем чтобы он передал их вам… И с первых же слов, к нашему великому изумлению, стало ясно, что вы родственница Карлоса, причем очень близкая…
Он выпалил все эти слова скороговоркой, почти на одном дыхании, отчаянно жестикулируя. Она плохо понимала и, охваченная неясным ужасом, была бледна как полотно. Чуть слышно она прошептала: «Но…» И снова умолкла, не сводя изумленных глаз с Эги, который теперь склонился над софой и дрожащими руками развязывал ящичек из-под сигар. Наконец он вынул из него одну бумагу и снова стал поспешно сыпать словами, словно на бегу:
— Ваша мать вам никогда не говорила об этом… По очень серьезной причине… Она бежала из Лиссабона, бежала от своего мужа… Я говорю об этом грубо и прямо, простите меня, но в такую минуту не подобает выражаться обиняками… Вот это письмо! Вы узнаете почерк вашей матери? Это ее рука, не правда ли?
— Да! — воскликнула Мария и потянулась к бумаге.
— Простите! — крикнул Эга, резко отдергивая письмо. — Я человек посторонний! Вы ознакомитесь с тем, что здесь написано, только после моего ухода.
Эга поступил так по наитию, избавляя себя от необходимости быть свидетелем ее потрясения, когда она обо всем узнает. И он продолжал настаивать на своем. Он оставит ей все эти бумаги, они принадлежали ее матери. Она прочтет их, когда он уйдет, узнает всю жестокую правду… Затем он извлек из кармана две толстые пачки денег, конверт с аккредитивом на парижский банк и положил все это на стол вместе с письмом Марии Монфорте.
Читать дальше