Андрэ Стиль - Париж с нами

Итак, демонстрантам приходится переживать трудный момент. Толпа в несколько сотен человек мечется в замешательстве и в общем отступает. Спасаясь от охранников, она заполняет боковые переулки. Неплотное кольцо демонстрантов опоясало площадь. Настроение у людей невеселое. Они чувствуют себя глупо. Ими вертят, как хотят, а они ничем не могут ответить. В самом деле, как же подступиться к этой площади, с которой во все стороны высовываются, как щупальцы, отряды охранников. Откуда бы вы не пробовали прорваться, площадь не взять, она все равно выскользнет у вас из рук.

Обычно руководители шагают нога в ногу с демонстрантами, а сегодня они разбросаны повсюду, и люди не ощущают крепкой руки, которая именно сейчас так необходима! Охранники избивают демонстрантов, и теми овладевает бессильная ярость. Что можно сделать без оружия? В следующий раз, говорит себе каждый, возьму палку… наберу камней!.. Небось в порту, когда у докеров в руках багры, охранники ведут себя не так храбро… Ко всему еще примешивается чувство обиды, несправедливости всего происходящего. Хотя рабочие хорошо знают, что для охранников нет ничего святого, но все же каждый раз возмущает это грубое нарушение всех прав, законов, конституции… И в этом чувстве обиды — одновременно и жалость и презрение к себе: как можно до такой степени дать себя провести, стать игрушкой в руках этих мерзавцев… Ощущение обреченности, бесцельности дальнейшей борьбы порождено еще и тем, что демонстранты отрезаны от биржи труда, от здания, принадлежащего им, народу, они не могут подойти к нему, собраться около него так, как было намечено. И вообще на кой чорт все эти бессмысленные, бесцельные попытки прорваться на площадь?.. К чему они могут привести?.. Пароход-то по-прежнему стоит на месте, и ему от всего этого ни жарко ни холодно… Даже, если им и удастся пробиться к бирже, что это изменит? Только напрасная трата сил.

У большинства демонстрантов такое же подавленное состояние, какое было и вчера вечером. Теперь, когда часть горючего уже перевезена на склад, всякая борьба кажется нелепой, никчемной, лишенной какого бы то ни было смысла.

Но все же народ не расходится. Больше того, как только охранники отбегают назад, толпа наступает, она не дает в обиду товарищей и при первой же возможности теснит полицейских. В душе никто не верит, что этим все и ограничится. Ведь это только начало. А все надписи на стенах домов и на мостовых, всё, что говорится со вчерашнего вечера, — разве это пустая болтовня?.. И потом радостная новость, — то, о чем только что стало известно: все железнодорожники, все шоферы автобусов объявили забастовку на всю вторую половину дня, на все то время, пока будет длиться демонстрация. Говорят, уже весь транспорт стоит…

Охранники довольны результатами своей новой тактики и пользуются растерянностью демонстрантов. На каждую уличку брошены дополнительные летучие отряды, и им удается еще дальше оттеснить толпу.

Докеры, живущие в здании бывшей школы, вышли все вместе. Жак со своей забинтованной рукой шел впереди, как знаменосец. Он обещал Франсине немедленно вернуться домой, как только она за ним пришлет. На время его отсутствия у Франсины осталась дежурить Мартина. Альфонс тоже отправился на демонстрацию. Тут он не колебался ни минуты, но вел себя опять довольно странно… Он долго стоял за дверью и прислушивался, как жильцы, собираясь, перекликались в коридоре, потом вышел из своей комнаты, как ни в чем не бывало, и увидев Люсьена, кивнул ему головой, но тот сделал вид, что не заметил Альфонса, а может быть, и в самом деле не обратил на него внимания. Жежен тоже отвернулся от подрядчика, и Альфонс все понял. Ему объявили бойкот. Альфонс чуть не вспылил и чуть не стал кричать о том, что это глупо, ни на что не похоже, сплошное ребячество, но сдержался: все и так достаточно настроены против него, незачем подливать масла в огонь. Вначале Альфонс шел вместе с докерами — их было человек пятнадцать, — но все они вели себя так, будто Альфонса и не существует, и ему стало не по себе. Он замедлил шаг, начал понемногу отставать, дал обогнать себя и поплелся сзади один. Он все еще не мог понять, почему все от него отвернулись. Поступил он неправильно, и за это его исключили из партии, но он же не враг! С Робером разговаривают, и даже в партии его оставили. А ведь тот совершил не меньшую ошибку. Будь Робер вчера утром в порту, все могло бы повернуться иначе… Да и вообще как можно не разговаривать с человеком? Разве это выход из положения?