Эрвин Штриттматтер - Чудодей

— Связать ее надо, связать! — кричал он. Парни оттаскивали его, а он лупил веревкой направо и налево. И тут в толкучку ринулся Станислаус. Парни бросились на него.

— Это тот малый, с длинной трубкой!

Станислаус пробился к человеку с веревкой. Тот раздувал ноздри, что твой жеребец.

— Опять охота с ней в кусты завалиться, да?

Станислаус видел только его изуродованное ухо.

— Тебя там жена дожидается. Она тебе задаст!

Мужчина зарычал как бешеный пес. Кто-то ударил Станислауса по плечу. Он пошатнулся и тут же получил пинок под зад, однако успел ухватиться за лямки чьего-то передника. Это оказалась хозяйка. Наглая баба отвесила ему затрещину. Мужчина с изуродованным ухом орал:

— Уберите его! Уберите! Ее надо связать! Я ее дядя!

Он накинул веревку на правую ногу Миа повыше колена. Миа своей изящной ножкой пнула его в грудь. Дядя упал. Мужчины у стойки успели его подхватить. Гомону, визгу!

— Миа! — Этот вопль как язык пламени вырвался у Станислауса. Миа безумными глазами взглянула на него, улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй:

— Любимый!

Как будто кобыла заржала.

Миа вытянула ногу поверх мужских голов, чтобы Станислаус полюбовался своим подарком, нарядной туфелькой. Мужчина с изуродованным ухом кинулся к столу и пытался схватить племянницу за ноги. Миа ускользала от его рук, подобно солнечному лучу.

Шум превратился в рев. Миа спрыгнула со стола прямо в толпу орущих мужиков и повисла на шее у Станислауса:

— Ты меня спасешь?

Станислаус побелел и сглотнул слюну. Миа оттолкнула его и бросилась на шею следующему первому попавшемуся мужчине. Дядя с изуродованным ухом вырвал из рук Станислауса ореховый прут.

— Бог тебя накажет! — выкрикнул он.

Станислаус рухнул на пол. Он лежал, а вокруг было множество ног, целый лес ног. Возле его правой руки приплясывали ножки в черных замшевых туфлях. И вот они приподнялись на носочки, Миа целовала высокого, очень сильного мужчину.

Больше Станислаус уже ничего не помнил.

Явился какой-то человек и начал подпиливать правую руку Станислауса. Пила гудела как машина. Миа плясала на столе и пела. Пела, как автомобильная сирена. Надо ее спасать, подумал Станислаус…

Кто-то тряс его за плечо:

— Молодой человек, молодой человек!

Станислаус пнул его ногой, чтоб не тряс. Яркий, режущий свет. Станислаус опять закрыл глаза. И почувствовал, что кто-то склонился над ним.

— Он непьяный! — Опять как будто автомобильная сирена завыла.

Станислауса подняли на ноги.

— Вы что, спятили, руку мне ломаете!

Ясно одно: из придорожной канавы его тащат в машину.

— Он весь в грязи, — произнес мужской голос.

— Нет, это шоколад.

Станислаус попытался ощупать карман пиджака. Но правая рука не слушалась.

Все истории болезней в палате были уже рассказаны. Только Станислаус молчал.

— Ты что, угодил рукой в тестомесилку?

— Нет.

— Как же можно сломать руку, если возишься с мягким тестом?

Станислаус молчал. Монашка в широком, длинном одеянии, словно какое-то лишенное ног существо, проплывала мимо его кровати и улыбалась.

— Сестрица, нет ли у вас чего-нибудь почитать?

Монахиня кивнула. И принесла ему книги. То были благочестивые книги с крестами на обложках и золотыми буквами на корешках: «Жития католических святых». Станислаус листал их левой рукой, надеясь ощутить запах цветущего шиповника.

Что же случилось? Станислаус рассорился с Господом, и этот Дух Божий, что носился над водою, доказал, кто из них сильнее, и сломал руку своему сопернику — человеку. Вот вам пожалуйста, куда годится такой богоборец? «Смирение, смирение!» Станислаус вспомнил голос пастора.

Станислаус смотрел, как порхали по палате монашки. Ноги их были скрыты от глаз и потому никак не могли быть отягощены грехами. Один только стон или вздох, и вот уже ангел в черном монашеском одеянии и с белым чепцом на голове стоит у твоей кровати:

— Что с вами?

Станислаус неоднократно вздыхал просто из озорства. До чего же красиво плывет к нему эта юная монашка Винета!

— Может, вы не выспались, господин Бюднер?

Она щупала ему пульс. Рука у нее была белая, словно восковая. Неземная рука.

Из пекарни никто не приходил навестить Станислауса. Да и кому приходить? Уж не хозяину ли, чтобы своими разговорами влить еще яду ему в душу? Разве можно ждать, что хозяин станет заботиться о каком-то временном работнике?