Эрвин Штриттматтер - Чудодей

Он впал в ребячество, болтал с учениками о том о сем.

— Ты никогда не видал настоящую танцовщицу?

— Видал, в балагане. На ней почти ничего не было.

— Это, конечно, свинство, но ты видел, чтобы девушка танцевала на подносе?

— Такого не бывает.

— А вот моя невеста, чтобы не сказать жена, умеет танцевать на подносе. Я купил ей новые туфли для танцев. Может, в них она сумеет танцевать на самом крошечном подносе.

Ученик молчал. Все эти временные работнички только и знают что врать, а если им не веришь, просто звереют. Станислауса между тем распирало:

— Ты, наверно, никогда еще не был с девушкой?

— Ну почему? Я купался со своей двоюродной сестрой. Она учится в лицее, и у нее уже есть грудки.

О Станислаус! Станислаус! Твоя Миа никого не интересовала.

Наступило воскресенье. Хозяин швырнул на квашню пятнадцать марок, злобно шипя:

— Наш брат милосерден как самаритянин.

Станислаус почувствовал себя в долгу перед ним. На шоссе пахло березой, и пчелы устроили органный концерт, кружа над цветами у края дороги. Звонким колокольцем звенела кукушка, а дрозды без устали слагали свои нежные строфы. И разве мог больной любовью Станислаус просто идти сквозь эти звуки, не вплетя и свой голос в летнюю песнь? Он тоже запел:

Надо же, любовный жар еще не выжег в нем все возвышенное!

Напевая, довольный собой и всем миром, добрался он до деревни. На сей раз возле пивной резвились деревенские ребятишки. Они вскакивали на узкий цоколь под окнами, замирали там на мгновение, словно стрижи, и падали и катились кувырком, успев бросить лишь мимолетный взгляд внутрь пивной. Из пивной доносились шум и звуки гармошки, хлопанье в ладоши и вопли восторга. Станислаус поспешил миновать этот храм дьявола. Трубка на сей раз лежала в кармане брюк. Он ждал Миа в укромном уголке за живой изгородью. Так было условлено и скреплено множеством поцелуев.

Он ждал, ждал, спрятал шоколадки в тень и снял пиджак. Он улегся на живот и, отбивая такт ногами, запел тихонько: «Танцовщица, бедная крошка…» Потом заснул.

Когда он проснулся, уже смеркалось. Шоколад был на месте. Подхватив шоколад и пиджак, он ринулся в деревню. Может быть, Миа опять ходила за сигаретами для этого своего дяди с косой и неотесанные деревенские парни опять пристали к ней? Он сломал длинный ореховый прут и со свистом рассек им воздух.

Вечерняя деревня была словно охвачена лихорадкой. Собаки лаяли, малые дети орали. Из какого-то сарая доносились кошачьи вопли и вдобавок еще кричали петухи. Петухи в такой час? Да, несомненно, это кричали петухи, и непрерывно ржал жеребец.

Шум из пивной достигал деревенской площади. У дверей пивной раздраженно галдели женщины, упирая руки в боки. Одна даже плевалась со злости. Другая качала головой:

— Надо ж такое, нет, чтоб такое учудить…

Станислаус стал в сторонке и прислушался. Кажется, кто-то выкрикнул имя «Миа»:

— Миа, давай соло! Миа! Соло!

Сила, которую он до сей поры лишь слегка ощущал, взяла над ним верх: ревность — мать всех раздоров и ран. Он взбежал на крыльцо. Одна из женщин преградила ему путь:

— Молодой человек, выгони оттуда моего старика! У него справа пол-уха нет. Ты его сразу узнаешь. Дай ему под зад хорошенько!

Из дверей валил густой табачный дым. Смех и шепот. Басы гармоники ревели, а изящная мелодия плескалась, точно вода, бегущая по камням. Никто не обратил внимания на Станислауса. Все мужчины не сводили глаз со стола. На столе плясала Миа. Станислаус всхлипнул. Это было подлинное рыдание, словно плотина прорвалась.

Станислаус видел пляшущие загорелые ноги, те самые, что еще неделю назад покоились на его коленях. «Там-та-там-там-пам-пам, трам-пам, нам, трам-пам-пам!» Волосы Миа свисали на лицо. Глаза ее сверкали. Она была в упоении, ее пьянили и раззадоривали аплодисменты. И тут… и тут… Станислаус вынужден был схватиться за спинку стула. Миа задрала платье и стянула его с себя через голову. И продолжала скакать по столу с голой грудью, да и между ног она была едва прикрыта от похотливых мужских взглядов.

— Миа, гоп-гоп! Миа! Гоп-гоп, Миа! Гоп-гоп-гоп-гоп-гоп!

Парни хлопали в ладоши. Кто-то помахивал полной ликерной рюмкой. У одного из мужчин было только пол-уха. Его оттеснили назад, но он все порывался пробраться поближе к столу. В руках он держал веревку и все норовил накинуть ее на ноги Миа.