Ба Цзинь - Осень

Таким образом, чувства всех сидевших за столом были различны, несмотря на то, что все это была молодежь. Они не понимали друг друга, за исключением Цинь и Цзюе-миня, у которых было так много возможностей раскрыть свое сердце друг перед другом; только они были близки между собой, любили и уважали друг друга. Сейчас, за столом, ничто не мешало им беседовать откровенно, не тая ни подозрений, ни сомнений. Правда, временами общую атмосферу непринужденности нарушала натянутость Шу-чжэнь или задумчивость Цзюе-синя, но это были лишь легкие облачка на голубом небе, которые тут же уносились теплым ветерком. От беззаботного смеха Шу-хуа, звонкого голоса Цинь, смелых высказываний Цзюе-миня нахмуренные брови Цзюе-синя невольно распрямлялись, а на густо напудренном, без единой кровинки лице Шу-чжэнь появлялась улыбка.

Хотя сегодня их было меньше, чем два-три года назад — и не стало как раз тех, о которых стоило вспомнить, — но даже Цзюе-синь не мог удержаться от мысли о том, что им все-таки весело всем вместе и что сегодня настоящий праздник.

Другое настроение царило в женском флигеле. Там за столом тоже звучал веселый смех, текла непринужденная беседа, но никто не вспоминал о прошлом, не мечтал о будущем; можно было подумать, что тут нет ни натянутых улыбок, ни нахмуренных бровей; что все пьют, играют в хуа-цюань, шутят, смеются и страшно довольны, что собрались своей веселой компанией, что не часто случается. Но все это было показное, даже смех. Словно каждый из них глубоко в душе запрятал свои чувства, разрешая другим видеть лишь его лицо. Ничего не исчезло — ни тайная зависть, ни столкновение интересов, ни разница характеров, ни различие вкусов, ни расхождение во взглядах — просто вино загнало все эти чувства в тайники души. У всех сидящих за столом были пьяные лица. Даже госпожа Шэнь и госпожа Ван мирно беседовали (хотя в душе смертельно ненавидели друг друга), и на их высохших, раскрасневшихся лицах то и дело появлялась улыбка. Они старательно выкидывали цифры на пальцах и так надрывали голос, что физиономия госпожи Шэнь еще больше вытянулась, а у госпожи Ван резче обозначились скулы.

Одна только старшая госпожа Чжан оставалась невозмутимой. Хотя улыбка не сходила с ее полного лица, но сердцем она ни на йоту не смягчилась. Вот уже скоро год, как она не появлялась в этом доме, постоянно, однако, получая сведения от дочери обо всем, что здесь происходит. Она, казалось, смотрела на всех трезвым взглядом постороннего человека и поэтому чувствовала, что лучше других разбирается в происходящем. Она обратила внимание на все перемены здесь, на новые тенденции и даже в поступках и речах кое-кого из присутствующих разглядела признаки кризиса, которого она так опасалась. Ее томили недовольство и беспокойство. Но она сумела глубоко запрятать эти чувства, и на лице ее была только радость, которую она действительно испытывала от близости с теми, кого она любила в доме. Она знала, что ее появление в свою очередь доставило радость некоторым из них, а именно госпоже Чжоу и Кэ-мину.

Улыбка госпожи Чжан и ее ласковый голос словно воскресили перед Кэ-мином прошлый облик этого дома и вместе с тем вселили в него слабую надежду: вот снова дружная семья, веселая встреча; все идет так же, как и прежде, по старому распорядку; ни ссор, ни трений, ни столкновений. За столом — дружелюбные улыбки и ласковые обращения. Вся семья — здесь, в правом флигеле, в кабинете; ни намека на распад, как будто все по-прежнему связаны воедино какими-то невидимыми нитями. Все случившееся за эти два-три года — дурной сон, и только то, что он видит нынче, — настоящее. Так думал Кэ-мин, забыв обо всем, что было день-два назад. Он пил вино, работал палочками и шутил, бросая по временам довольные взгляды вокруг, ощущая себя счастливым главой семьи.

Но в действительности все это было далеко не так. И очень скоро он убедился в том, что вся эта встреча, все это веселье — лишь грезы. А то, что он считал сном, — неумолимая действительность, которую уже нельзя изменить.

Короткий праздничный день окончился. Госпожа Чжан, вдоволь наговорившись и сыграв двенадцать партий в мацзян, позволила, наконец, усадить себя в паланкин. Ее дочь, Цинь, возвращалась вместе с ней, в том же паланкине. И мать и дочь оставили о себе приятное воспоминание в этом доме, постепенно погружавшемся в тишину.

На третий день после праздника лета госпожа Чжоу и Цзюе-синь были приглашены к обеду в семейство Чжоу. Госпожа Чжоу отправилась первой. Боясь, что Юнь одной будет скучно, она захватила с собой Шу-хуа, чтобы она поболтала с двоюродной сестрой. У девушек, как только они оказались вместе, сразу нашлось много тем для разговора, и они весело защебетали, рассказывая обо всем, что случилось в их семьях за последние дни.